Кто сказал, что международный терроризм появился сегодня? Более сотни лет назад – 6 сентября 1901 года – в Буффало во время посещения Панамериканской выставки был смертельно ранен президент США Уильям Мак-Кинли. Пусть эта дата будет поводом для разговора.

Гибель мистера Мак-Кинли

Мак-Кинли, сильного и авторитетного политика, недавно избрали на второй срок. Выставка должна была подтвердить правильность его курса. Президент шел через толпу пожимая руки. К нему сунулся молодой человек, его правая ладонь была замотана платком, потому он протянул президенту левую. Мак-Кинли обернулся – из-под платка грохнули два выстрела: повязка прикрывала пистолет.
Мак-Кинли стал третьим президентом США, павшим от руки убийцы. В 1865-м Бут застрелил Линкольна – месть южан, проигравших в гражданской войне. У Чарльза Гито, убившего в 1880-м президента Гарфильда, явно были не все дома: он пытался издавать газету «Теократ» (кто купит газету с таким названием?), жену запирал в сортире (чтоб не мешала раздумьям), револьвер, идя «на дело», купил с рукояткой из слоновой кости (нужен красивый, ведь будут показывать в суде!), а со сбежавшихся репортеров требовал по 20 долларов за интервью (зачем ему деньги, если завтра повесят?). Но случай Мак-Кинли – особый. В него стрелял Леон Чолгош, анархист…
Анархист? Реакция мировой прессы была однозначной: «Опять!»

Охота на королей

1894 г. – убит президент Франции Карно. 1897 г. – испанский премьер Кановас. 1898 г. – австрийская императрица Елизавета. 1900 г. – итальянский король Умберто I. 1901 г. – президент Мак-Кинли. 1908 г. – португальские король Карлуш и принц Луиш-Филипп… Список можно продолжать. Все покушения проведены анархистами.
Ни одного из погибших не назовешь тираном – умеренные, почитаемые народом «первые лица». Характерно, что Карно закололи кинжалом, Елизавету пырнули на улице заточкой из напильника – идиллическая эпоха, когда глава государства запросто мог оказаться на расстоянии вытянутой руки от любого прохожего. (Мак-Кинли ведь тоже всерьез не охраняли.) Но они были именно «первыми лицами», потому на них и велась охота.
Однако символом политического терроризма, бушевавшего в Европе и Америке на рубеже XIX – XX веков, стал даже не «охотник на королей», а человек, совершивший демонстративные, подчернуто кровавые, с обилием случайных жертв теракты. Звали его Равашоль.

Человек озлобленный

11 марта 1892 года мощный взрыв разрушил дом №136 на бульваре Сен-Жермен. Кровь, жертвы… В доме жил судья Бенуа, накануне вынесший суровые приговоры группе анархистов. Вскоре – еще один взрыв, на улице Клиши, там жил выступавший на суде прокурор.
Через две недели сыщики уже знали имя исполнителя терактов, 30 марта его схватили. Это и был Равашоль.
Редкий оказался подонок. К моменту, когда примкнул к анархистам, на нем уже «висело» три трупа – пожилые сестры-лавочницы (забил молотком, чтобы ограбить кассу) и задушенный старик (прослышал, что прячет дома деньги). Плюс история, заставившая всех содрогнуться: разрыл могилу недавно умершей аристократки и снял с трупа украшения. Почему перешел на бомбы? Когда анархистам пришла в голову мысль отомстить судьям, они искали человека, готового на лихое дело. Подвернулся Равашоль. Ему идея понравилась: судей ненавидел (сажают!), а терять было нечего – уже давно махнул на все рукой.
Сейчас таких, как он, называют «гастарбайтерами». Немец (настоящая фамилия – Кенигштайн), по профессии – красильщик. Дома работы не было, перебрался во Францию, но и здесь дела не пошли – разорился. Равашолю было уже 37. Решил, что начинать все заново – бессмысленно. Бродяжил, воровал. Жертва обстоятельств? Или собственного сволочного характера, который отмечали все?
На суде он дер­жался гордо. «Что делать тем, у кого нет необходимого, нет работы, остается только умереть с голоду? Общество бросит на их трупы несколько слов сочувствия – тем все кончится. Я предоставил этот жребий другим и предпочел стать контрабандистом, вором, убийцей. Если бы все нуждающиеся, вместо того чтобы терпеть, брали бы нужное им, не стесняясь никакими средствами, сытая и благополучная часть общества скорее поняла бы, как опасно поддерживать современный социальный строй».
Во время процесса громыхнул еще один взрыв – в ресторане, где обычно обедали судейские чиновники (вскоре рванули и кафе, где Равашоля арестовали). Судьи были запуганы, суд перенесли в другой город. Приговор – смертная казнь. «Свиньи! – кричал Равашоль на гильотине. – Да здравствует анархия!»
В следующем, 1893 году молодой анархист Вайан бросил бомбу в Палату депутатов. Акция носила скорее символический характер (намеренно маломощная бомба не могла никого убить, А.Тарасов считает, что это вообще была провокация спецслужб), да и сам Вайан оказался не отморозком типа Равашоля, а скорее романтиком, крови не жаждавшим. Президент Карно мог его помиловать, но счел, что в нынешней ситуации не имеет морального права. Анархист Казерио убил Карно.

Невиновных нет!

Михаил ОДЕССКИЙ: «Анархисты первыми провозгласили то, что ныне называется «эксцитативным (возбуждающим) террором». Смысл: в несправедливом обществе невиновных нет. Цель терактов – раскачать общество, и нечего дурить себе голову разговорами про кровь случайных жертв. Аргументация, которая в ходу до сих пор».
Именно на этом посыле – мы не убийцы, мы жертвы несправедливого общества и мстители ему! – строилась идеология отчаянных динамитчиков и кинжальщиков. Характерно, что не какой-нибудь романтик Вайан, а страхолюдный Равашоль стал их знаменем. В появившейся вскоре революционной песне, своего рода анархистской «Мар­сельезе», «братьев» призывали подняться «на стоны Коммуны, на зов Равашоля». Нынеш­ние анархисты давно не бросают бомб, агитируют мир­ными методами, но один из символов их движения – шутливое изображение дядьки с бомбой.

Анархизм шагает по планете

Александр ТАРАСОВ: «Важно все же отметить – пора бессмысленно-крово­пролитных акций кончилась быстро – слишком они отпугивали. Дальше террористическая война шла скорее в форме этакой взаимной вендетты с властями: вы убили нашего… а мы убьем вашего… Теракты в ответ на репрессии, репрессии в ответ на теракты – замкнутый круг. Почему из Франции волна терроризма начала расползаться по миру? Тут все просто. Анархизм – массовое движение (подчеркну, в основном – мирное!), имевшее множество сторонников в самых разных странах. Связи, контакты… Прижали где-то сторонников «прямого действия» – переезжают на новое место. Со стороны казалось: о, ужас! охватывающая полпланеты террористическая сеть! она обязательно должна управляться из некоего таинственного единого центра. Но на самом деле были акции одиночек, реже – крохотных групп, действовавших самостоятельно. Тот же Чолгош, убивший Мак-Кинли… Он – сын выходца из Польши, анархист-индивидуалист. Поначалу отыскал в Америке земляков – анархистов родом из Галиции: так и так, давайте что-нибудь устроим! «Ну, давай!» Стали придумывать. В конце концов, Чолгош заявил, что совместные действия – это насилие над личностью. Дело кончилось дракой».

Закат

Леона Чолгоша казнили в том же 1901-м. «Я убил президента, потому что он был врагом трудового народа, и не жалею об этом», – слова перед смертью. Казнь Чолгоша послужила делу технического прогресса: это был один из первых в истории США опыт применения электрического стула. Представился случай доработать конструкцию.
Во Франции последний всплеск анархистского терроризма – «банда Бонно» (1911–1913). В общем-то, чистой воды уголовщина (грабили банки, нападали на инкассаторов, уходя от полиции на мощных машинах), но члены банды вышли из анархистской среды, и у многих был свой счет к «несправедливому обществу». У того же Бонно когда-то умерла дочь: его выгнали с работы, не было денег на врача.
Александр ТАРАСОВ: «Суд над «бандой Бонно» – это рубеж. Там возникла эмоциональная ситуация: решалось, доказана или не доказана вина одного из подсудимых, чтобы вынести ему смерт­ный приговор. У здания суда собралась толпа анархистов. Полиция ее разогнала. Кто-то попытался отстреливаться – полиция открыла ответный огонь… Власть наглядно продемонстрировала: мы все равно всегда будем сильнее. После этого в анархистской среде была серия самоубийств: столько лет боролись, но все зря… народ нас не поддерживает…»
После Первой мировой анархистская активность сместилась в Испанию, в Латинскую Америку – тут отдельный разговор. Точно так же, как отдельный разговор, – анархисты в России: дореволюционные группы, участие в Октябрьской революции, махновщина… Мы этой темы не касались намеренно.

Сегодняшними глазами

Давние дела, забытые страсти – почему вспомнили?
Во-первых, когда говорят об истоках терроризма, обязательно вспоминают русскую «Народную волю», эсеровских боевиков. Это действительно трагическая и важная страница в нашей истории. Но не надо всех собак вешать на родное отечест­во. Россия, как видим, находилась в русле общемировых процессов.
Во-вторых, что сегодня актуальнее, чем тема терроризма?
Но корректно ли проводить параллели – анархисты тогда и бен Ладен, чеченские боевики сейчас?
Александр ТАРАСОВ: «Нет. Вообще, терроризм – лишь симптом болезни. Это как высокая температура – она может быть и при простуде, и при отравлении, и при заражении крови. Сбивать температуру нужно, но важнее разобраться – что за болезнь? А те хвори не похожи на нынешние».
Михаил ОДЕССКИЙ: «Я бы поставил вопрос иначе: как тогдашние события аукаются сегодня? А они аукаются – это видно по настроениям европейских интеллектуалов. Такое чувство, что эти люди, живущие в богатых и сытых странах, испытывают зародившийся в те годы какой-то комплекс вины. Дело не только в симпатиях к всевозможным левым, революционерам всех мастей. Если речь заходит о противостоянии сильного государства и каких-нибудь полупартизанских формирований – их симпатии традиционно на стороне партизан. В конфликте «Франция – Алжир» они были на стороне Алжира, в конфликте «Россия – Чечня» – на стороне Чечни, в конфликте «Израиль – «Хезболла» – на стороне «Хезболлы». В ответ на доводы, что не все так однозначно, что вообще-то вопрос стоит о борьбе с терроризмом, наталкиваешься на обязательное «да, но все-таки…» А прослойка эта влиятельная. Так что зов Равашоля даром не прошел».

Сергей НЕХАМКИН

Блудные дети «матери порядка»

Александр ТАРАСОВ: «У каж­дой эпохи – свои идейные метания. Париж конца ХIХ века – мировой центр анархизма. Анархизм – это не только отрицание государства, Бога, частной собственности, прочих устоев. Политически он, как и социализм, был прежде всего движением, идущим снизу, реакцией на отнюдь не выдуманные Марксом нищету и полуголодное существование тогдашнего рабочего класса. Типичный анархист тех лет – трудяга-пролетарий (или мелкий ремесленник), который в поте лица добывает хлеб, а выбиться из нужды не может; при этом – уже достаточно грамотен, чтобы читать книги и думать о том, как переделать мир «по справедливости». Наиболее популярная тогда форма анархизма – анархо-синдикализм, борьба за права рабочих путем создания революционных профсоюзов. Но проф­союзное движение, пусть даже в форме активных выступлений, по сути своей – реформизм, череда крошечных, не всегда успешных шажков. Боролись-боролись за три процента прибавки, выбили полтора, и те съела инфляция – что дальше? Правильно: социальные взрывы. То там, то тут вспыхивают анархистские восстания – во Франции, Италии, Испании. Вспыхивают – их давят. Тупик?
Анархизм традиционно собирал под свои знамена людей горячих. И вот у части анархистского сообщества – у самых отчаянных, а точнее, у самых озлобленных и затравленных – вызревает мысль: как вы с нами – так и мы с вами. Ты, буржуазное общество, убиваешь нас, пролетариев, нуждой и равнодушием – значит, мы имеем право устроить что-то такое, после чего ты содрогнешься».

Эксперты по теме

Михаил ОДЕССКИЙ – профессор РГГУ, один из авторов исследования «Поэтика террора».
Александр ТАРАСОВ – эксперт по политическому радикализму (центр «Феникс»).