Бунт эпохи постмодерна

(Идеология и направления современного либертарного движения)

Введение

Четыре столетия западная цивилизация развивалась в направлении отчуждения человека от природы. Существовавшая тысячелетняя гармония между ними была разрушена. Появилась новая культура, новый миф, новый мир. Эпоха Возрождения, помимо гуманизации культуры, имела и свою оборотную сторону: перед человечеством была поставлена задача покорить природу, задача в сути своей суицидальная и парадоксальная.

Диалектика о человеке, — как заметил Н. Бердяев, — заключается в том, что "самоутверждение человека ведёт к самоистреблению человека". Культурные ценности эпохи Возрождения были дополнены новыми, доселе неизвестными, ценностями экономического материализма и утилитаризма, которые возникли в недрах промышленной революции. Интересом эпохи нового времени стало становление "общества потребления", которое "обязательно противопоставляет себя природному миру и оставляет за собой экологическую пустыню". К началу 70-х годов ХХ века материальные и духовные антропогенные факторы экологической катастрофы стали совершенно очевидны. Стало ясно, что преобразующая природу деятельность человека приводит к фатальному и неизбежному разрушению биосферы, включая, конечно, и самого агента этого разрушения, человека. В 1972 году на первой конференции ООН по окружающей среде в Стокгольме на международном уровне был поставлен диагноз о глобальном экологическом кризисе всей биосферы Земли. Военная опасность ядерной катастрофы была дополнена менее быстрой, но все же неизбежной и неотвратимой возможностью возникновения катастрофы экологической. Таким образом, история гуманистической культуры эпохи Ренессанса и Нового Времени достигла своего логического конца.
Во второй половине ХХ века «новая» (modern) «индустриальная» эра сменилась постиндустриальной эпохой, эпохой постмодерна. Экспансия цивилизации достигла своего апогея. Энергия цивилизованного человека, направленная во вне, заменила энергию человека культурного, устремлённую во внутрь. Расширение — это всё! Вот девиз империализма, «чистой» цивилизации. Именно в этом кроется причина той драмы, которую переживает современное человечество. Другими словами, она заключена «в экспансии искусственного, в вытеснении … естественной реальности, в том числе человека как телесного существа». Возникает «мегамашина», в которой человек из «субъекта активности превращается в её элемент». Духовность редуцируется к разуму, ценности заменяются информацией. Происходит вытеснение духовно-ценностного фактора. Все свойства человеческого тела передаются (мега)машине. Человек утрачивает своё тело. «Это катастрофа телесности, де корпорация. Тело разорвано и дезинтегрировано». Формой этой катастрофы является создание виртуального образа, виртуального мира. Супериндустриальная фаза «прометеевской» цивилизации трансформирует культуру: из «человеческой» она постепенно превращается в «постчеловеческую», «машинную». Технологизация превращает культуру в тектуру — культуру искусственного мира, культуру технологического человека, «потерявшего связь с природой, вне и изнутри окружённого искусственной реальностью». Вырванная из контекста «человеческой» культуры, тема одухотворённой телесности непосредственно связанной с логоцентризмом, перерабатывается тектурой в упрощённый телоцентризм. Происходит своеобразный «переход от Слова к Телу, от интеллектуальности и духовности к телесности, от вербальности к зрительному образу, от рациональности к «новой архаике», когда в центре ментальности и дискурса оказывается тело, плоть». Цивилизация эпохи постмодерна приобретает общую телесно-визуалистскую ориентацию, «выражающуюся в потребительстве, …культе здоровья, сексуальной акцептуации, формировании и продвижении привлекательных имиджей в рекламе, политике, искусстве, роли новой образности в виртуальной реальности информационных технологий». Культура и цивилизация эпохи модерна обвиняются в «фаллогоцентризме», то есть, «слово и логос рассматриваются как источник зла современной культуры: насилия, маскулинности, линейности, активизма».
Цивилизация «взбунтовалась» против человека, против культуры. Государство и высокие технологии превратили человека в объект, в автомат. Произошло «овещнение» человека. Мегамашина, с одной стороны, дарует человечеству невиданное доселе благоденствие массового производства, с другой — безжалостно уничтожает его в мировых войнах, экологических катастрофах, в спровоцированных одиночеством и бездуховностью суицидальных актах. Безличные силы довлеют над человеком, культурой и природой. Человечество потеряло смысл своего существования. Бытие стало для него абсурдным и непонятным. Катастрофическое телоцентрическое сознание постмодерна порождает своеобразную философию (или анти-философию) — постмодернизм. Это эклектическая философская мысль абсурда и нонсенса, спонтанности и анормативности. Это «истерическая реакция бессильного понимания и интеллектуальная невменяемость». Невменяемость и ограниченность постмодернизма связаны со свойственным этой философской мысли деконструктивизмом. Здесь деконструкция является не средством осмысления, а целью творчества. Деконструкция, разборка, демонтаж познаваемого мира, игра с остранёнными смыслами и значениями — вот предел постмодернизма. Он не ставит перед собой цель по-новому конструктивно осмыслить действительность. Он останавливается на этапе анализа. Постмодернисты, демонтируя, отказываются от занятия конструктивной позиции. Этот отказ «предстаёт этаким человекобожием, самозванной претензией на безблагодатную святость». Главной заслугой постмодернистского телоцентризма является то, что «он зафиксировал важнейший момент — момент ухода конуса свободы и ответственности за (точнее — вглубь) границ психосоматической целостности личности». Это не столько дегуманизация, сколько предчувствие перспектив нового гуманизма. Постмодернтисты предложили новые темы социо-политического дискурса, которые совпадают с теорией постиндустриального общества и очень близки проблематике Франкфуртской школы и Т. Адорно. Прежде всего, это тема растущей отчуждённости человека, как расплаты за прогресс. Во-вторых, они акцентировали внимание на всё возрастающей плюралистичности, много вариантности современного прогресса, а так же на наметившемся отходе политических движений от массового социального действия. По их мнению, мотивы и стимулы человека изменились. Появились новые ценностные ориентации и нормы поведения. Другими словами, постмодернизм выделил характерные важнейшие черты общества постмодерна: демассификация, дестандартизация, преодоление принципов фордизма и отход от форм индустриального производства. Постмодернизм эсхатологичен. Его всеразрушающий бунт приводит к развенчанию индустриального мифа. Но новый миф постмодернисты создать не могут. Они считают, что абсолютной истины нет, поэтому у них нет какой-либо позиции, так как никто не имеет право навязывать кому бы то ни было свои заведомо неистинные постулаты. Постмодернисты не предлагают проектов переустройства мира. Они сомневаются и критикуют и, именно, в этом видят своё историческое предназначение. На смену истерическому бунту «безответственного», «невменяемого» постмодернизма приходят утопия и идеология. Постмодернистская мысль, а так же экономические и политические перемены вывели на авансцену истории новые леворадикальные движения, которые не только разрушают существующую систему, но и создают «здесь и сейчас» новый чудный мир.
П.1 Леворадикальный миф постмодерна: от деконструкции к «новому» Возрождению
Четыре десятилетия леворадикальные движения постиндустриального времени занимаются мифотворчеством. За этот короткий, по историческим меркам, срок леворадикальный либертарный миф претерпел многочисленные изменения. Его формы стали разнообразнее и насыщеннее. Леворадикальный миф имеет много общего с хилиастическим мифом средних веков. Николай Бердяев писал: «Конец капитализма есть конец новой истории и начало нового средневековья. Грандиозное предприятие новой истории нужно ликвидировать, оно не удалось. Но до этого быть может ещё сделает попытку развиться техническая цивилизация до последних пределов…». В конце ХХ века индустриальная эпоха достигла своих пределов. Экономическое и духовное развитие человечества зашло в тупик. Пришло осознание простой истины: чтобы выжить, необходимо вернуться к материальному аскетизму, к ограничению экономического роста и принципа частной собственности. Придётся перейти к более упрощённой и элементарной материальной культуре и более сложной духовной культуре. Время сомнений и релятивизма должно закончиться. Человечество обретает новую истину, новую веру. Всё больше представителей либертарных течений признают, что «истина действует уже одним своим присутствием, что идеи одного человека или страдания одного народа могут в гораздо большей степени воздействовать на человечество, чем все реформы вместе взятые». Прежде чем наступит новое Возрождение, необходимо «новое» средневековье, новый процесс «радикальной» духовной Реформации. Такой поворот к «новому» средневековью происходит в настоящее время при помощи леворадикальных движений. В целом мифотворчество левых радикалов постиндустриальной эпохи имеет ярко выраженные черты мениппейного жанра. Этим оно отличается от леворадикального мифа времён промышленной революции.
В работе «Проблемы поэтики Достоевского» М.М. Бахтин писал, что важнейшим атрибутом мениппеи является пронизанность «карнавальным» мироощущением, одним из принципов которого является игровой момент. Два противоречия «серьёзность» и «игра» объединяются здесь в единое амбивалентное целое. Действительно, почти все акции современных леворадикальных движений сопровождаются обрядово-зрелищными формами народной смеховой культуры: карнавалы, площадные действия и акции протеста, в которых нет ни исполнителей, ни зрителей. На короткое время участники акций погружаются в утопический хилиастический мир. Мир, в котором нет пространственно-временных границ. Мир, в котором действуют законы карнавальной свободы. Мир, который имеет вселенский универсальный, но, в то же время, амбивалентный характер. Мир, где идеально-утопическое и реальное временно сливаются в едином карнавальном мироощущении; мир где "низ" и "верх" меняются местами, а официальность в лице полицейских, фебеэровцев, подрядчиков и властей подвергается беспощадному осмеянию. В то же время смех направлен и на самих участников акций. В песнях, пародиях, в обычной фамильярно- площадной речи хилиасты смеются и над собой. За этот короткий промежуток времени происходит чудесное непостижимое вселенское обновление. Человек совершает экстатический прорыв в иной мир, в иное измерение, в утопическое царство всеобщности, свободы, равенства и изобилия. Человек прикасается к истине, к вечности. Наступает катарсис.
Мениппейный жанр мифотворчества содержит в себе единство и борьбу двух противоположенных начал вселенной, борьбу двух воинств титанов: трикстеров и демиургов. Демиурги стоят на страже гармонии и неподвижности космоса. Они ответственны за возникновение необходимости и незыблемости «вещей» имеющих культурную универсальную ценность. В понимании лево радикалов — это силы «законности и порядка», истеблишмент. Трикстеры же продуцируют случайность и бунт. Они ответственны «за возникновение в нём [мире] изменений несущих с собой новизну, далеко не всегда соответствующую наличным потребностям и нормам». Трикстеры невероятно активны. Они стремятся качественно преобразовать вселенную. Их цель — «светопреставление», разрушение старого мироздания и создание нового. Действия их носят эсхатологически-энтропийный, но в то же время преобразующий характер. Им присущи инфантильность и игровой момент. Карнавализируя существующий строй, разрушая его, они создают новый мир, новый космический порядок. Таким образом, трикстеры постепенно превращаются в новых демиургов, которым приходится противостоять новому поколению трикстеров. Постмодернизм отразил первый этап трикстеризма — хилиастический бунт. «Чистый» деконструктивизм породил многочисленные негативно-трикстерские проекты, осуществление которых требует человеческих жертв. Грани утопии ещё размыты. Будущий рай земной плохо различим. Главное «здесь и сейчас» разжечь пожар бунта, освободить силы хаоса от оков порядка. Бунт должен дойти до своего логического конца. Его носители имеют два выбора: либо сгореть в этом огне, либо превратиться в демиургов. «Пора кончать зажиточных паразитов!.. Мы уже не чувствуем жара от классовой борьбы, а огонь должен быть: где ж тогда греться активному персоналу!» Трикстеризм, вернее «прометеизм», внутренне присущ западной цивилизации. Его безудержный активизм имеет свою оборотную сторону. Только во второй половине ХХ века «было осознано, что так называемый «прометеизм» как безоглядный, «абсолютно свободный» поиск новизны ради новизны, чрезвычайно опасен». Постепенно трикстерское мифотворчество отходит от принципов «чистого» деконструктивизма. Леворадикальные движения начинают осваивать конструктивные формы осмысления действительности. Негативно-трикстерские проекты уступают место «положительным» программам радикальной духовной Реформации. «Здесь и теперь» левые радикалы создают своё автономное материально-информационное духовное пространство. Всеразрушающий бунт уступает место реализации хилиастических проектов по построению Царства Божия на земле.
П.2 "Негативная идеология" хилиастического радикализма. Контркультура.
Как таковой детально разработанной идеологии у современных хилиастов не существует. Более того, сами они выступают за "отказ от идеологии". Тем не менее, некий эклектический набор идей раскрыть и перечислить всё же можно. Американские исследователи "новых левых" П. Джекобс и С. Ландау назвали эту идеологию "негативной". Негативна она потому, что большинство её требований носит отрицающий характер. Хилиастическая идеология отрицает, прежде всего, существующий порядок вещей: паразитичность современной цивилизации, репрессивность и тоталитарность буржуазного общества. Более того, она отрицает и свою собственную организацию. Даниель Кон-Бендит заявлял, что "любое революционное движение должно исходить из того, что любая организация, форму которой оно принимает, противоречит самим целям революции". "Негативная идеология" хилиастов контркультурна, ибо отрицание существующей культуры носит творческий преобразующий характер. Хилиазм и контркультура являются частями одного энтропийного движения. Это хаос, порождающий порядок и, в то же время, разрушающий его. Всё что не несёт в себе отрицательного заряда, остывает и выпадает из её потока, превращаясь в окаменелости различных субкультурных образований. Контркультура создаёт центры, очаги кристаллизации революции, "оазисы будущего в настоящем". Эти "партизанские базы" не просто готовят великие перемены, но и реализуют утопию, создавая различные формы земного рая. В коммуне, сквоте можно реализовать любые хилиастические грёзы. Здесь можно апробировать идеи прямой демократии и взаимозаменяемости эстетического и политического, предложенные Франкфуртской школой и адаптированные для "массового сознания" Гербертом Маркузе. Как правило, сразу же после захвата пустующего жилья и организации в нём сквота, коммунары разрисовывают стены дома, устанавливают во дворах и подъездах скульптуры, устраивают различные выставки и дискотеки. Их художественное творчество, в основном, носит политический характер.
Современное хилиастическое движение в основном молодёжное: иногда люмпенское, чаще интеллектуальное. Они давно уже отказались от пассивных форм борьбы. Западные хилиасты больше не разделяют точку зрения Тимоти Лири о том, что наркотики — это психоделическое оружие революции. Они не собираются выпадать из реального мира, уходя в наркотический сон. Они действуют активно "здесь и сейчас" используя анархо-синдикалистскую тактику "прямого действия", всё ещё считая ненависть революционным агентом. Происходит своеобразная психологизация политических процессов. В противоположность "излишне экономическому" подходу, современные теоретики контркультуры говорят о необходимости замедления движения времени в живой пространственно-временой ячейке. Истинное существование возможно лишь в оргиастическом, может быть, даже в мистическом, пребывании в настоящем. Здесь можно, если не познать абсолютную истину, то, по крайней мере, принять правильное решение. Достигнуть этого можно не с помощью логики и интеллекта, а посредством чувств и инстинкта. "Только настоящее может стремиться к полноте. Это точка невероятной плотности. Мы должны научиться замедлять время, чтобы жить непосредственным переживанием, перманентной страстью.… Чтобы созидать настоящее необходимо исправить прошлое, изменить психогеографию нашего окружения, искоренить наши неосуществимые грёзы и желания,…позволить индивидуальным страстям найти гармоничное коллективное выражение". Подобный сенсуализм свойственен и хилиастической семиотике. Джон Зерзан, например, разоблачает современный язык и вообще символическое мышление. Он говорит об отчуждённости обозначающего и обозначаемого. По его словам, наша цивилизация — это цивилизация образа, символические категории которого установлены с целью контроля над природой и чужаками. В этом, собственно, и заключается весь корень зла любой разновидности цивилизации. Хилиасту необходимо избавиться от образного мышления порождающего иллюзии, отчуждающего и подавляющего. Пусть интуиция станет средством постижения мира. Обоняние и осязание, если ими правильно пользоваться, расскажут нам больше о мире, чем химерическая система образов, символов и стереотипов. "Слушайте, люди, слушайте! Мы забыли о том, как надо слушать. Гагара воет свои древние послания В прозрачной северной ночи. А мы в это время сидим самодовольно В звуконепроницаемых комнатах Наполненных жалким телевизионным светом… Нам нужно время Чтобы впустить молчание! Слушайте, люди, слушайте!"
Итак, философская и политическая мысль постиндустриального времени выявила три основных проблемы современного человечества. Прежде всего, это проблема эсхатологическая: возможность гибели всего живого на Земле в результате ядерной войны или экологической катастрофы. Вторая проблема — гуманистическая: происходит отчуждение человека от его собственного тела, что приводит к атомизации личности. Одиночество и утрата свободы личности становится главной темой современной культуры. Третья проблема — экономическая: принцип частной собственности вновь подвергся сомнению. Начался активный процесс нарушения границ владений. Решить эти проблемы, по мнению лево радикалов, можно только посредством вовлечения каждого человека в процесс поиска альтернативных путей развития цивилизации, посредством возобновляемого включения представителей всех групп общества в борьбу за освобождение личности, за экономическую и политическую справедливость. Либертарная мысль предлагает разнообразные проекты выхода человечества из всеобъемлющего кризиса современной цивилизации. Множество таких проектов предполагает разнообразие леворадикальных движений.
П.3 Разновидности современных леворадикальных движений Нарушение владений: стихийный и идеологизированный сквотинг.
Нарушения владений практиковались во все времена. И государство, и обычные граждане постоянно захватывают друг у друга собственность. Отличие заключается только в том, что действия властей часто считаются легальными, деяния же простых людей — преступными. В новейшее время конфликты, связанные с нарушением владений достигли небывалых размеров. Начался великий передел собственности. В связи с этим в конце шестидесятых годов в лексиконе леворадикальных движений появилось новое слово — «сквотинг» (squatting). Оно означает движение за нелегальный захват пустующей неиспользуемой хозяевами собственности (вакантные земли, помещения). Захваченные владения активно используются сквотерами по назначению: производство сельскохозяйственной продукции, решение жилищных проблем, создание культурных и политических центров и т. п. Философия и метод сквотинга в концентрированном виде отражается в символе этого движения: молния, пронзающая круг. Этот знак придумали хобосы, странствующие сезонные рабочие. По-английски он выражается глаголом «continue on» и имеет несколько тайных смыслов: «там впереди безопасное убежище», «упорная постоянно возобновляемая борьба», «первая попытка — неудача, вторая — прорыв». Взятый из языка хобосов, этот знак превратился в символ сквотерского движения. Скрытые значения этого знака отражают, в основном, ненасильственный метод их борьбы: использование СМИ для создания благоприятного общественного мнения о сквотерском движении, лоббирование, демонстрации и пикеты, бойкоты и забастовки симпатизирующих движению профсоюзов, бегство в горы и, самое важное, постоянное нарушение владений и арендные забастовки. Подобные методы гражданского неповиновения в условиях всё возрастающих репрессий доказали невероятную эффективность подобной тактики борьбы в индустриально-развитых странах. В странах же третьего мира такая эскалация напряжённости в обществе часто приводит к массовым убийствам, гражданской войне и даже к революциям.
Первичной формой этого движения является стихийный сквотинг — борьба, не обременённая идеологией и само рефлексией. Стихийный сквотинг чаще всего встречается в развивающихся странах. Его носителями являются крестьяне, сельскохозяйственные рабочие, туземные племена. Глобализация экономики привела к появлению политики неоколониализма. Включение государств третьего мира в систему общего рынка приводит к структурным изменениям их экономики, к истощению их энергетических ресурсов. Транснациональные корпорации переносят в эти страны устаревшие вредные для окружающей среды технологии, и это часто приводит к непоправимым последствиям. В результате реализации подобных проектов, с мест постоянного проживания насильственно выселяются десятки тысяч человек. Как правило, они остаются без земли и без средств к существованию. Можно назвать ещё две причины обезземеливания и выселения сельских общин и племён — неспособность выплаты ими налогов или долгов, что так же связано с процессами глобализации экономики, а так же изъятие общинных земель туземных племён в пользу европейских граждан данной страны. Сопротивление изгнанников жестоко подавляется. Известны многочисленные случаи массовых убийств, суицидов, избиений и арестов. Так, согласно Комиссии по пастушеским землям Бразильской католической церкви, в период с 1964 по 1992 годы в ходе конфликтов, связанных с нарушением владений в Бразилии было убито 1684 сельскохозяйственных рабочих. В начале девяностых годов в Бразилии произошёл вопиющий случай массового суицида в племени Кайова. Одна из деревень этого племени 5 раз подвергалась выселению с их исконных земель. В конце концов, группа фермеров погрузила всех жителей деревни в грузовики и вывезла их в другой район страны. Власти не предприняли никаких мер, чтобы защитить беззащитных людей от произвола «бледнолицых» землевладельцев. Сами индейцы защитить себя с помощью пик и ружей не смогли. В деревне начался голод. В конце концов, собрание вождей племени приходит к решению прибегнуть к массовому суициду. С 1991 по 1994 годы 120 представителей племени Кайова, следуя своей традиции, покончили жизнь самоубийством. «Мы устали от угроз»,- сказал один из вождей племени, — «Мы не можем ухаживать за своими посевами, так как, в любой момент полиция может нас выгнать. Поэтому мы предпочитаем умереть, чем отказаться от нашей земли».
Землевладельцы и правительства латиноамериканских стран повсеместно используют массовые убийства непокорных граждан, стирая, порой, с лица земли целые деревни. Как правило, это является кульминацией репрессий в ходе борьбы за передел собственности. Массовые аресты были характерны и для Индии. Так, в результате мелиоративных работ с мест постоянного проживания были изгнаны десятки тысяч крестьян. В 1970 году эти люди заняли 6100 га правительственных и частных земель. В результате специальной операции за решёткой оказались 20 тысяч безземельных крестьян и сельскохозяйственных рабочих. Махатма Ганди высказался против такого рода массовых арестов. Он объяснил это тем, что очень много средств приходится тратить на содержание и охрану заключённых. Массовые аресты, по его мнению, направляют так же общественное мнение против правительства. В связи с этим, необходимо использовать скрытые формы репрессий. Например, сокращение помощи и инвестиций в экономику данного района. Но не только власти развивающихся стран «грешат» подобными репрессиями по отношению к собственным гражданам. Так, в США резервация Пайн Ридж (Южная Дакота) с 1973 по 1976 годы более 500 раз привлекалась к суду за нарушение границ владений. За это время большинство вождей Движения Американских Индейцев было арестовано или сослано, 342 индейца было ранено, 69 — убито. В 1970 году несколько десятков индейцев племени Пуялуп попытались восстановить свои права на ловлю рыбы в реке Пуялуп. 9 сентября полиция уничтожила их лагерь и арестовала 60 активистов включая пятерых детей. На следующий день фермеры разграбили лагерь и утопили лодки индейцев. В январе 1971 года при загадочных обстоятельствах погиб вождь этого племени. Стихийный сквотинг существовал и в послевоенной Италии. Голодные сельские жители южных районов страны в поисках работы устремились в северные промышленные города. Жить им там было негде, и они стали захватывать пустующие помещения и образовывать в них сквоты-коммуны. Так, в Милане в 1977 году в 50 захваченных зданиях ютилось около 200 постоянных и 35 тысяч временных поселенцев. Такая насыщенность и концентрация радикально настроенных сквотеров превратила Милан в контркультурную столицу Италии. Здесь зарождался национальный «андеграунд». Здесь планировались грандиозные битвы с капиталом и патриархатом. Попытки властей выселить сквотеров из занимаемых ими помещений приводили порой к самым непредсказуемым последствиям.
Так, в 1971 году такая попытка закончилась бунтом рабочих и студентов симпатизировавших сквотерам. Уничтожить незаконные поселения властям так и не удалось. Выселенные из одного дома поселенцы тут же занимали другой. Именно во время этих событий женская часть сквотеров придумала новый тип сопротивления: возникло движение за само понижение цен. Семьи сами стали устанавливать цены за коммунальные услуги и транспорт. Стихийный сквотинг присущ так же бродягам: цыганам, «новому поколению» путешественников и разного рода маргиналам. В своих скитаниях по миру они часто используют для временной остановки чужие владения. Колоссальных размеров бродяжничество достигло в середине восьмидесятых годов в Великобритании. По некоторым подсчётом по стране постоянно перемещалось до 100 тысяч «перекати поле». «Будучи бездомными, они стараются быть заметными, а, будучи заметными, они становятся бельмом на глазу у правительства, которое предпочитает стимулировать экономику посредством сокращения финансирования общественных служб». Государство начало крупномасштабную компанию против бродяжничества и нарушения границ владений. Тон задала Маргарет Тэтчер. В 1986 году она назвала «новое поколение» путешественников «ордой средневековых разбойников». Эта компания стала кульминацией в криминализации властями бродяжничества и нарушения границ владения. 17 декабря 1993 года был принят Public Order Bill, отменивший места для временной остановки (stopping places) и ужесточивший наказания за нарушение границ владений. Эта ситуация чем-то напоминала попытки искоренения бродяжничества в Англии в XVI веке. Только тогда бродяг вешали, заставляли работать на мануфактурах либо увозили за океан. Теперь же их просто стали отправлять за решетку. Положение «нового поколения» путешественников было даже хуже чем у их средневековых коллег. Если в XVI веке в стране ещё были общинные земли, то к концу ХХ века почти все они были приватизированы. Сейчас в Великобритании негде поставить палатку, так чтобы не нарушить границы чьего-то владения. По всей стране начались выступления против этого драконовского закона. Даже Федерация Полицейских Великобритании встала к нему в оппозицию.
Полицейские потребовали разделить бродяг на тех, кто скитается по идейным соображениям и на тех, кто делает это по необходимости. Первые, по их мнению, представляют большую опасность для государства, и по отношению к ним необходимо принимать более строгие меры. “Идейные” бродяги, как правило, имеют свою философию и этику. Путешествия делают их свободными и независимыми, автономными от существующей системы. Политизированные бродяги, в большинстве своём, являются космополитами. Они выступают за отмену границ и за свободное передвижение людей по планете. Они считают, что все виды собственности, кроме личной и коммунитарной, являются несправедливыми и поэтому не имеют право на существование. Особое значение в их среде приобретает стиль жизни “Dumpster Diving” (дословно: «ныряние в мусорный бак»), который даёт им материальную возможность существовать автономно от существующей системы. Добывание средств к существованию на мусорках и свалках — обычное явление для США. Но особое политическое звучание оно приобрело у сквотеров и леворадикальных панков, которые чаще всего пополняют ряды «идейных» бродяг. Во многих индустриальных странах существуют законы, которые требуют от производителей и продавцов выставлять на прилавки продукцию очень высокого качества. Это приводит к тому, что в мусорных баках оказываются продукты вполне пригодные к употреблению. Их количество резко возрастает в период кризиса перепроизводства. Многие активисты и даже целые леворадикальные организации не брезгуют копаться на свалках. Добывая, таким образом, продукты питания и различные вещи, они не просто удовлетворяют свои личные потребности (многие из них принципиально нигде не работают), но и осуществляют крупномасштабные социальные проекты. Например, организация «Пища, а не Бомбы» (Food not Bombs) кормит собранными на свалках продуктами бездомных людей, и даже отправляет караваны с продовольствием в мятежный мексиканский штат Чиапас. Естественно, эта организация не имеет государственной лицензии на подобный вид деятельности, за что и подвергается постоянному преследованию со стороны властей. «Новое поколение» путешественников активно использует dumpster diving во время своих скитаний по планете. Даже в слаборазвитых странах они умудряются находить пропитание в мусорных баках. Dumpster diving и «автостоп» обеспечивают «идейным бродягам» полную независимость и автономность во время путешествий. С их помощью они могут придерживаться своих политических принципов (No Compromise!) и свободно осуществлять свою главную роль в движении, являясь «разносчиками» леворадикальных идей по всему миру.
Итак, постепенно стихийный сквотинг идеологизируется и политизируется. Начинает формироваться скоординированная сеть международного сквотерского движения. Борьба крестьян за землю в развивающихся странах объединяется с борьбой бездомных людей промышленных мега полисов. Происходит своеобразная глобализация движения сковетров за место под солнцем. Процесс революционизации стихийного сквотинга во всех странах третьего мира следует по одному шаблону: «крестьяне захватывают участок земли, армия или наёмники землевладельца пытаются согнать их с этой земли, крестьяне прячутся на ближайших холмах, а когда военные уходят, [то они вновь] возвращаются на захваченный ими участок. Так продолжается до первой крови. Таким образом, появляется революционное крестьянское движение». Наиболее примечательным примером является Мексика. В начале семидесятых годов в Мексике разразился земельный кризис. Каждый второй мексиканский крестьянин не имел своей земли. В то время как, 1% сельских хозяйств использовали более 30% всех пахотных земель. Земельный кризис усилился после введения в силу Северо-Американского соглашения о свободной торговле. Крестьяне и фермеры Мексики не выдержали конкуренции с коллегами из США и Канады. В течение девяностых годов за неуплату долгов банки лишили права пользования землёй около 10 тысяч крестьян. В то же время новое правительство отменило статью 27 Конституции страны поддерживавшую систему владения землёй ejido. Статья 27 была главной победой крестьян во время гражданской войны 1910 года. На неё возлагали надежды реформаторы. Теперь же после отмены этой статьи в стране началась приватизация общинных земель. Надежды крестьян на улучшение своего бедственного положения рухнули. 400 тысяч га было закуплено иностранными лесозаготовительными компаниями, которые приступили к вырубке уникальных эвкалиптовых лесов в южных штатах Мексики. Статья 27 по праву считалась детищем вождя крестьянской революции 1910 года Эмилио Сапато, поэтому появление в джунглях Чиапаса партизан-сапатистов ни у кого не вызвало удивления. В конце семидесятых годов сапатисты создали автономную сеть движения за захват земли и противодействие репрессиям «Аяла», а так же образовали независимые крестьянские профсоюзы. Организация была разбита на ячейки и группы самозащиты.
В 1983 году репрессии властей усилились, и сапатисты ушли в подполье. Произошёл серьёзный поворот в тактике движения. Ненасильственные методы гражданского неповиновения уступили место вооружённому сопротивлению. 1 января 1994 года сапатисты открыто объявили войну правительству и захватили большую часть штата Чиапас (Южная часть Мексики). Эту территорию они контролируют до сих пор. Лозунг сапатистов за девяносто лет не изменился: «Земля и свобода!». Потомки древних майя и радикалы-интеллигенты подняли знамя борьбы против глобализации капиталистической экономики и массовой культуры, против нищеты и бесправия, за самоуправление и идейную автономию. Движение сапатистов часто называют «первой постмодернистской герильей». Именно сапатисты инициировали международное движение против глобализации экономики, собрав на своей территории Всемирный конгресс за человечность и против глобализации. Лидер повстанцев субкаманданте Маркос предложил свой проект деконструкции «нового мирового порядка» эпохи неолиберализма. Он призывает «строить «новый мир», сплетая его из разноцветных лоскутков всемирного движения сопротивления любому виду господства». Антинеолиберальный бунт, тем не менее, не преследует анархические или сепаратистские цели. «Сапатистская армия национального освобождения (САНО) и всё туземное национальное движение не стремятся к отделению индейских народов от Мексики…Они мечтают о Мексике, построенной на принципах демократии, свободы и справедливости».
Несмотря на то, что требования сапатистов-интеллектуалов являются по своей сути буржуазно-демократическими, леворадикальные движения всего мира считают крестьянское восстание в Чиапасе явлением анархическим, либертарным. Существует международная сеть солидарности и сопротивления за выживание сапатистского движения. С помощью этой сети сапатисты не только распространили свои идеи по всему миру, они так же выиграли информационную войну с правительством Мексики. Симпатии мировой общественности явно находятся на стороне повстанцев. Этому не мало способствовали и фильмы снятые в Чиапасе в 1998 году видео кооперативом берлинских сквотеров АК КRAAK при финансовой поддержке альтернативистского фонда XminusY Solidarity (Голландия). Власти Мексики проиграли так же и войну виртуальную. Так, 10 апреля 1997 года правительство объявило в столице страны мобилизацию, которая являлась частью плана уничтожения очага сапатистсткого сопротивления. «Политизированные» хаккеры, сторонники повстанцев, объявили по всему миру свою кибер-мобилизацию. В январе 1998 года Анонимная Цифровая Коалиция предложила план «сидения» на вебсайтах пяти финансовых корпораций города Мехико. Была выбрана временная зона для одновременной перезагрузки этих вебсайтов посредством постоянной посылки на них всевозможных запросов. Произошла эффективная блокада компьютерных сетей финансовых корпораций Мексики. Движению сапатистов оказывается так же финансовая и продовольственная помощь. Так, американская организация «Продукты, а не Бомбы» (Food Not Bombs) ежегодно отправляет в мятежный Чиапас караваны с продовольствием и медикаментами. Сапатистское движение является, пожалуй, единственным примером идеологизированного сквотинга в сельских районах развивающихся стран. Идеологизация политизация сквотинга чаще всего происходит в крупных европейских и североамериканских городах. Как уже было сказано, подобного рода сквотинг впервые появился в северных городах Италии в начале семидесятых годов. Далее движение проникает в Швейцарию, Германию, Данию и Голландию. В восьмидесятых годах идеологизированный сквотинг достигает своего апогея, и нет уже такой индустриальной капиталистической страны, где бы не было сквотов.
Нарушая границы владений, «идейные» сквотеры не просто удовлетворяют свои насущные потребности, они реализуют свою утопию. Сквотеры вовлечены в коллективный процесс общей контркультурной борьбы. Если захватывается пустующее здание, в нём, как правило, помимо комнат для жилья, создаётся культурный или политический центр: конференц-залы, кафе, информационные центры, магазинчики, в которых продаются леворадикальные книги, газеты и журналы. Художники разрисовывают стены сквота. Скульпторы устанавливают в них свои творения. Так, в Кёльне в середине восьмидесятых годов сквотеры захватили бесхозный комплекс шоколадной фабрики «Штольверке». Помещение администрации превратилось в многоквартирный дом, а в огромном здании самой фабрики поселенцы устроили зал для конференций и фестивалей. Стены зала расписали многие известные художники города. Директор городского музея, увидев творения их рук, воскликнул: «Нельзя допустить, чтобы это было разрушено. Это искусство, которое должны увидеть потомки!». Вскоре полиция выселила сквотеров из фабрики, несмотря на протесты общественности города. Сквотеры, подобно античным греческим колонистам, занимали пустующие здания и, порой, такая экспансия приводила к образованию целых анклавов, свободных зон, оазисов альтернативного образа жизни. Так, в Кёльне в конце восьмидесятых годов было более 100 захваченных домов. Кварталы сквотеров существовали в Западном Берлине — Кройцберг, в Гамбурге — Хафенштрассе. После падения берлинской стены в Восточном Берлине возник самый крупный в Европе сквотерский район — Майнцерштрассе. Вскоре деятельность сквотеров объединённого Берлина стала координироваться посредством Совета делегатов от различных домов. Использовалась так же информационная сеть и система координации между домами. Это помогало им эффективно отражать атаки полиции и неонацистов. Сквотеры стремились оккупировать не только пустующие дома, но и ближайшие парки. Так, в Цюрихе, в парке озёр появился город лачуг «Чаотикон». В середине восьмидесятых годов в Швейцарии ширилось движение за создание автономных молодёжных центров. Такие центры появлялись во всех вновь образованных сквотах.
Городок «Чаотикон» олицетворял собой слияние автономного молодёжного движения с борьбой за деджентрификацию парков и других общественных мест. До сих пор продолжается борьба сквотеров и радикальных экологов Нью-Йорка за сохранение общественных садов, созданных ими на пустырях и свалках Манхеттена (Лойер Ист Сайд). Вот уже 20 лет существует нью-йоркская коалиция за сохранение садов, которая инициирует судебные процессы, а так же использует нелегальные методы борьбы. Манхеттенские «радикальные садоводы» и сквотеры одними из первых применили виртуальные методы саботажа. Несколько раз им удавалось блокировать вебсайты некоторых админестративных учреждений города. Сквотеры не просто обустраивают и облагораживают своё жизненное пространство, но и пытаются решить социальные вопросы. Так, в результате экономического кризиса восьмидесятых годов в США на улицах городов появились десятки тысяч образованных и квалифицированных бомжей. “Те кто когда-то были хорошо образованы, кто не пил , не кололся, у кого всё было в порядке с головой, те кто до недавнего времени входил в ряды среднего класса, все они пополнили армию традиционно бездомных людей, большинство из которых являлись наркоманами или были психически нездоровы”. Бездомность стала приобретать политический характер. У неё появилась своя философия и мораль. По всей стране стали появляться организации бездомных, которые применяли тактику сквотинга.
Наиболее успешную компанию сквотинга проводит организация “Дома, а не Тюрьмы” (Homes Not Jails), филиалы которой находятся в Сан-Франциско, Филодельфии, Оукланде и Нью-Йорке. По мнению активистов этой организации, большой несправедливостью является тот факт, что на фоне острой проблемы бездомности существует огромное колличество пустующих жилых помещений. По их подсчётам, подтверждающимся официальной статистикой, в больших городах США существует достаточно вакантных квартир, чтобы обеспечить ими всех нуждающихся. Решить проблему мешает принцип частной собственности, поэтому члены этой организации идут на сознательное нарушение владений. “Сквотинг — нарушение основной идеи общества. Собственность священна. Когда ты вскрываешь [пустующее] помещение, ты нарушаешь права чьей-то собственности.”- так говорил самый молодой активист этой организации Конни Моргенштерн. В период с 1988 по 1993 годы активистам этой организации удалось нелегально передать бездомным более 300 вакантных квартир. При этом сквотеры строго придерживались трёх принципов сквотинга: ненасилие, отказ от употребления наркотиков и принятие решений через консенсус. Ими практиковались два типа захвата помещений: скрытый (нелегальный) и символический. “Эта двойная, скрытая и публичная, стратегия позволяла Homes Not Jails (HNJ) немедленно обеспечивать жильём сразу большое количество бездомных, в то время как СМИ воздействовали на общественное мнение и политиков [в пользу действий организации]”.
СМИ за 7 лет существования этой организации придали ей невероятный политический вес на местном уровне. Сквотеров представляли как Робин Гудов. «В противоположенность наркоманам, бандитам, чиновникам и енотам, HNJ появляется в квартале с чувством скромности и уважения» — это обычный отрывок взятый из местной газеты. Во время обустройства жилья HNJ строго придерживается метода «sweat equity» применявшейся в США ещё в XIX веке. Суть этой жилищной политики заключается в следующем. Арендная плата с жильцов взимается не деньгами, а их работой по ремонту своей квартиры, подъездов, подвалов дома, а так же по благоустройству прилегающей к дому территории. «Посредством «sweat equity» бездомные… улучшают свои условия проживания, обмениваются строительными навыками и придают особое значение ответственности связанной с правом на жильё. Этот метод прекрасно подходит тем бездомным людям, которые являются профессиональными рабочими, попавших в горнило безработицы, выселения». Более того этот метод даёт людям возможность участвовать в реализации общего проекта. Они вовлечены в общее дело. Это прекрасный способ не только материальной, но и духовной реабилитации бездомных людей. Аналогичная практика существовала и в Западной Европе. Наиболее ярким примером является территориальная производственная коммуна «Христиания». Она образовалась в сентябре 1971 года на территории бывшей военной базы НАТО на острове Христиания в Копенгагене. В течение первого года её существования тысячи сквотеров стали обживать 156 бесхозных армейских казарм. С тех пор Христиания превратилась в основной опорный пункт контркультурной оппозиции в Дании. Всё это время поселенцы отбивали постоянные атаки полиции и байкеров, боролись с наркоманией и создавали рабочие места в различных альтернативистских самоуправляемых предприятиях. Христиания стала настоящей котркультурной Меккой для датчан и иностранцев. Возникла она на волне датского тинейджерского движения Фронт Освобождения Детей. Лозунгом Фронта были слова: «Освободите нас от наших родителей!» Конфликт «отцов и детей» привёл к появлению в Дании стихийного сквотинга, который и привёл к возникновению Свободной Республики Христиании. Сотни людей жили здесь нелегально. Органы власти в Коммуне не действовали. Совместные решения поселенцы принимали на общем собрании Ting (аналогично русскому вече).
С 1971 года Ting стал использоваться и в других «свободных зонах» Дании. Не смотря на то, что Христиания была сквотом, она всё же оплачивала коммунальные услуги и арендную плату. Деньги нужны были поселенцам так же на реализацию различных проектов. В каждом квартале был человек ответственный за сбор взносов (около 100 долларов в месяц за человека в 1990 году). Так же все альтернативистские предприятия Христиании вносили свою долю в «большую коробку», которая являлась фондом коммуны. Из этого фонда выдавались гранды на осуществление различных проектов. На территории коммуны существовали различные альтернативистские предприятия. Было налажено изготовление экологических печей и уникальных велосипедов (дизайн «Христиания»), ювелирных изделий и керамики, свечей и обуви. Альтернативные целители лечили больных, а рестораны и кафе кормили голодных. Рабочие этих предприятий имели свои советы, собрания которых были открыты для всех. Отношения с властями выясняла в основном Радужная Армия, сформированная из старейших коммунаров. Ненасильственными методами они предотвращали угрозу уничтожения Коммуны, ремонтировали здания, удовлетворяли различные потребности поселенцев. 1 апреля 1976 года датские власти пообещали выселить сквотеров, но национальная компания организованная Радужной Армией предотвратила эту угрозу. 25 тысяч человек поддержали Христианию. Одна из популярных датских групп организовала в Свободной Республике студию звукозаписи. Театр Действие Христиании совершил тур по стране с пьесой «Апрельский День Дураков». Но предотвратить угрозу выселения Радужная Армия смогла только после полной легализации Коммуны. Таким образом, из «свободной зоны» Христиания превратилась «в очаровательную деревушку времён феодальной Европы, где автономные принципы существовали только с позволения лорда». Разложению сквота так же способствовали разрешённые на её территории лёгкие наркотики, которые источили Христианию изнутри. Между сквотерскими организациями США и Западной Европы существует, на первый взгляд небольшая, но, тем не менее, существенная разница. Несмотря на нелегальность своих действий, американцы всё же стремятся как можно скорее направить процесс в законное русло, поэтому главными условиями принятия решений у них являются компромисс и консенсус. Европейские «политические» сквотеры до конца сопротивляются легализации своих коммун. Действия их в основном носят контркультурный характер. Они предпочитают идти против течения. Они отрицают консенсус и компромисс. Решения принимаются в их среде только на основании всеобщего согласия.

Мюсли и Молли: от Новых Левых к панк левачеству.

В конце семидесятых годов рок-н-ролл почти полностью коммерционализировался. Он перестал ассоциироваться с бунтом и контркультурой. Ему на смену пришёл новый стиль — панк-рок. Явление это было маргинальное, подпольное и имело ярко выраженный политический характер. Панк музыка «была средством выплёскивания агрессивной реакции против доминирующих проявлений конформизма и потребительства». «Никакой власти никому!» — популярный лозунг 1981 года. Он отвергал политику истеблишмента, которую использовали молодые конформисты, стремящиеся попасть во властные структуры. Чёрный цвет, цвет анархии и свободы, стал стилем новой моды и поведения. Это был цвет презрения, презрения к государству, к американизированной массовой культуре, к капитализму и государственному социализму. Чёрный цвет стал цветом политической пустоты, символом автономии от партий, правительства и нации. Существование панк-рока, как явления контркультурного и революционного, возможно только при условии сохранения и постоянного воспроизводства его первоначального политического контекста. Тэд, редактор панк-журнала «Profane Existence», писал: «Мы должны [постоянно] придерживаться политической точки зрения, иначе панк умрёт. Он умрёт потому, что без политического сознания панк не будет способен поддерживать ту среду обитания, в которой он способен выжить. Это называется самосохранением, [самосохранением] от вторжения корпораций или политического раскола.…Чтобы поддерживать высокий уровень организации…нам необходима хорошо развитая идея «анархических»…антиавторитарных концепций». Из всех внутренних различий внутри автономистского движения самым ярким было отличие между панками и хиппи, или как их называли в Германии, Молли и Мюсли. Мюсли, как правило, носили длинные волосы. Это были экологически ориентированные активисты, которые придерживались непротивленческих взглядов. Они осуществляли широкомасштабные образовательные проекты, жили в коммунах и развивали «гармоническую освобождённую чувствительность» по отношению к жизни. Левые Мюсли считались «мягкими» в сравнение с бунтарями-панками, политику которых сразу же окрестили как «жёсткий курс» (hard line). Мюсли тяготели к сельской местности, панки же, в большинстве своём, были городскими жителями.
Панки были грубее. Они одевались во всё чёрное и олицетворяли мужское начало в автономистском движении. Мюсли же были теплее и доброжелательнее. Они ассоциировались с женским началом. В политической культуре автономистского движения эти две противоположности тесно сплетались друг с другом, образуя единство целостности и многообразия. Леворадикальные панк группы походили чем-то на бардов, трубадуров международного автономистского движения. Темы панк песен совпадали с общими темами движения: борьба за права животных, насилие полицейских, глобализация капиталистической экономики, милитаризм, борьба за сохранение природы, права женщин и гомосексуалистов. Фред, вокалист группы «State of Fear», так высказался по этому поводу: «Причина, почему люди [панк музыканты] так много пишут об этом, заключается в том, что это проблемы реальные, проблемы нашей повседневной жизни.…Это не изменит мир, но может разбудить людей». В начале восьмидесятых годов в леворадикальном панк движении сформировалась своеобразная этика «Сделай сам» (Do It Yourself) — DIY. Суть этой морали заключалась в том, что истинным панк роком стало считаться движение некоммерческое, движение политизированное, левацкое. Одной из первых групп придерживавшихся этой этики стала группа «Black Flag» (США). Они впервые сумели совершить национальное турне без финансовой помощи промойтеров и без широкомасштабной «раскрутки». То есть, они всё сделали сами. Пример был заразителен.
Теперь, чтобы устроить длительное турне по стране, не нужно было в поте лица работать над своим имиджем, заискивать перед воротилами шоу бизнеса и хозяевами клубов. Достаточно было завязать знакомства с единомышленниками в других городах, выпросить деньги на бензин у родителей и смело отправляться в путь. Вскоре появилась национальная и международная сеть DIY-промойтеров, которые предлагали группам альтернативный способ организации гастролей. Все они работали за идею. Их деятельность не носила коммерческий характер. В начале девяностых годов DIY группы заполонили США. Начался кризис перепроизводства. Предложение явно превышало спрос. Во всех маломальских городках страны два-три раза в неделю стали выступать многочисленные неизвестные панк группы. Качество музыки резко пошло на убыль. Любая группа, сочинив несколько песен, стремилась тут же донести их до слушателей. Действительно талантливые музыканты просто терялись среди этого «нашествия» дилетантов. Стал падать так же и интерес у фанатов к этому стилю музыки. Началось пресыщение. Тем не менее, DIY-этика сделала своё дело. Она не просто облегчила новым группам доступ на национальную и международную панк сцену, она так же внесла в движение мощное политическое автономистское звучание. Левый радикализм DIY-стиля направлен против капиталистической музыкальной индустрии. Он являет собой пример альтернативного свободного от эксплуатации образа жизни. Лозунг этого направления — «Кооперация, а не конкуренция!» Его основа — солидарность единомышленников и напряжённая интеллектуальная работа. «Знайте, что панк — это не только проколотые уши и татуировки! Панк — это то, что у тебя внутри, а не снаружи! Следуй идеалам DIY и создавай больше волонтёрских передвижных клубов».
DIY-этика — явление конструктивное. В отличие от аморальности и де конструктивности панк сцены семидесятых годов, привнесённых группой «Sex Pistols», стиль DIY имеет позитивную автономистскую программу. Это эгалитарное, экологическое, антивоенное, антифашистское и во многом аскетическое движение. Чтобы оставаться в этом качестве DIY-сцена должна постоянно находиться в подполье. Андеграунд — это образ жизни леворадикальных панков. «Идейный» панк — это эстетствующая личность. С помощью юмора, сарказма, творчества и, иногда, агрессии они формируют себя и своё окружение. В отличие от маргинальных «гаражных» или «плестик» панков, «идейные» «гейм»-панки карнавализируют свою повседневную и политическую среду обитания. Все поступки «гейм»-панков — это перфоманс, представление, театр. Они эстетизируют неприятное. Используют его как материал для творчества. Перфомансы панков — это своеобразная шоковая терапия смертью. Панк-мертвец совершает виртуальное самоубийство, например, делает ритуальные «запилы» на руках. С лозунгами “Fuck off!” и “No Future!” он добровольно уходит из этой «неправильной» жизни и перерождается вновь, но уже в новом чудном мире, в мире «своей стаи», которая формируется по архетипическим законам. Панк прибегает к тотальному отрицанию, для того, чтобы создать нечто новое. Происходит некий возврат к варварству, к средневековью. Итак, принцип частной собственности вновь подвергается сомнению, «вновь обретает реальное существование собственность коллективная, и этот период истории служит прелюдией к полному устранению собственности как социального явления».
Западные хозяйственные системы воспринимаются уже не столько как постиндустриальные, сколько как пост капиталистические. Общество входит в новый информационный этап своего развития. Человек выходит за пределы материального производства. Важнейшим хозяйственным ресурсом становится информация. Знания стали основной производственной силой. Появились предпосылки для того, «чтобы средства, необходимые для создания, распространения и воспроизводства информационных продуктов, стали доступны каждому работнику, способному обеспечить им адекватное применение». Залогом жизненного успеха становится «не собственность, а организация, не владение, а пользование, не возможность присвоить, а способность применить те или иные средства и условия производства». Механическое устранение частной собственности не приведёт к возникновению справедливого социального порядка. Новые формы личной и коллективной собственности должны быть одухотворены. Необходима новая этика экономических отношений, новые общечеловеческие ценности и ограничения. Новое Возрождение возможно только при слиянии экономических и духовных инноваций. Леворадикальное движение не просто усомнилось в справедливости частной собственности, частных владений, оно не только предлагает их де конструировать, либертарии создают свою эгалитарную модель этики новых экономических и культурных отношений. Сквотинг является составной частью автономистского движения европейских индустриальных стран. Как правило, это движение объединяет в своих рядах многочисленные радикальные экологические, феминистские, студенческие, альтернативистские и панк-группы. Чаще всего, действия этих групп объединяются, создавая колоритную атмосферу бунта, карнавала и праздника. Это контркультурное движение постоянно подвергает сомнению существующий порядок и создаёт свой автономный альтернативный мир.
Автономисты автономны от государства, от партий и даже от институтов гражданского общества. Идеология автономистов разнообразна. В Германии они считают себя анархистами или «рэтекоммунистами». В Испании они проповедуют антиавторитарный марксизм и анархизм. Итальянская «Рабочая Автономия» — марксистская организация. В любом случае, автономистская идеология находится, в основном, в рамках левого радикализма. Это либертарное движение, направленное на достижение экономической и социальной справедливости, духовной свободы и экологической безопасности. Одним из источников автономистского движения является радикальный феминизм.
Радикальный феминизм: автономистская версия.
Промышленная революция XIX века породила революцию викторианскую, ставшую первым серьёзным этапом в освобождении женщин. Идеалом этой революции стали брак по любви и сексуальные пуританские отношения. «Викторианская революция хотя и заставила людей относиться к сексу пуритански, но поставила его на гораздо более значимое место в брачной связи, чем когда-либо, изменив пропорциональную важность трёх видов собственности в семье [сексуальная, поколенческая, хозяйственная]». Поколенческая собственность обесценилась, сексуальная и хозяйственная приобрели новую значимость. Судьба девушки больше не зависела от воли родителей и хозяйственного интереса. Брак по расчёту стал осуждаться в обществе. У женщины появилась свобода выбора своего спутника жизни. В постиндустриальную эпоху условия жизни женщин изменились. Изменилось и понимание термина «женская свобода». Так, материальное положение многих женщин заметно улучшилось. Они успешно стали конкурировать с мужчинами в сферах управления, науки и власти. Одновременно с этим стали изменяться и отношения в семье. Женщины-«белые воротнички» уже не стремились рано выходить замуж и обзаводиться детьми. У них появилось много свободного времени для того, чтобы как следует обдумать перспективы своего дальнейшего освобождения. Эпоха постмодерна уничтожила четко выраженные формы классовой и колониальной эксплуатации, вскрыв, таким образом, новую проблему, проблему деления политического сообщества по половому признаку. В шестидесятых годах появляется феминистское движение «второго призыва». Явления частной жизни стали явлениями политическими. Лозунгом радикального феминизма стали слова «Личная жизнь — это политика!» (The personal is the political!).
Феминистки потребовали избавить их от двух типов несправедливости: социально-экономической и культурной (символической). Чтобы решить эти проблемы нужно было, соответственно, перераспределить и признать. Марксистские группы феминисток дополнили теорию разделения труда К. Маркса. Помимо оплачиваемого «производственного труда», на котором в основном работали мужчины, существовал неоплачиваемый «домашний труд» женщин. По их мнению, женщины эксплуатируются дважды: на производстве — капиталистами и дома — мужьями. Таким образом, капитализм и патриархат поддерживаются неоплаченным «домашним трудом». В связи с этим, марксистские феминистки заявляют, что первым классом является пол, «выделяемый на основании разделения труда в процессе биологического воспроизводства и порождаемого им социального неравенства полов». Поэтому необходимо было перераспределить материальные блага в пользу женщин и таким образом устранить ранее незримый вид домашней эксплуатации. Биологические различия преобразуются в социальное и символическое неравенство. По мнению радикальных феминисток, общество должно признать, что культурные различия по половому признаку являются феноменом культурным, «не-естественным», «не-природным». А всё культурное может быть подвергнуто сомнению и изменению. Радикальные феминистки предлагают не останавливаться на наделении женщин социальными правами наравне с мужчинами. Необходимо покончить, прежде всего, с классовым и расовым угнетением женщин. «Это обязательно борьба за искоренение идеологии господства, которая пронизывает западную культуру на различных уровнях, а так же приверженность реорганизации общества таким образом, чтобы саморазвитие людей стояло выше империализма, экономической экспансии и материальных желаний». Наиболее ярко радикальные феминистки проявили себя в Италии и Германии. Так, в северных городах Италии они были активными участницами событий горячей Осени 1969 года. Повсеместно в стране ими организовывались группы по подъёму сознательности, женские центры, клубы по интересам, а так же книжные магазины, в которых продавалась феминистская литература. Именно в этих местах и началась жаркая дискуссия о радикальной трансформации повседневности, которая актуальна в этих кругах до сих пор. Несмотря на то, что все партии и левые группировки игнорировали обсуждение этих «приземлённых вопросов», эта проблема стала очень популярна среди молодёжи, и, особенно, среди её женской части. Этому способствовала, в большей мере, деятельность альтернативных центров здоровья. В то время почти во всей Европе были запрещены аборты и контрацептивы.
Нелегальное их использование часто приводило к печальным последствиям. Ежегодно в одной только Италии от нелегальных абортов погибало до 20 тысяч женщин. Феминистки не собирались с этим мириться. Началась компания за легализацию абортов, которая вскоре распространилась по всему капиталистическому миру. Январь 1974 года стал началом борьбы. В Тренто на демонстрацию вышло 263 женщины. Ни одна партия не поддержала их требования. Через год к инициативной группе феминисток присоединился Союз Женщин Италии и Коммунистическая партия Италии. Начался сбор подписей за проведение референдума об аборте. Всего было собрано около миллиона подписей. Началась трансформация общественного сознания. Всё меньше людей стало поддерживать позицию церкви, заключавшуюся в том, что аборт является смертным грехом, за который, кстати, полагалось по закону 5 лет тюрьмы. Женщины и врачи шли на нарушение этого закона. Самоуправляющиеся клиники принимали на этот счёт независимое от властей решение, основанное не на законе, а на здравом смысле. Феминистки боролись вопреки скептическим, а порой и враждебным высказываниям своих товарищей по партии. Так, в 1978 году коммунистическое большинство парламента Италии пошло на уступку движению феминисток против запрещения абортов. Они узаконили действия докторов, но забыли легализовать деяния женщин. Движение за Освобождение Женщин, входившее в Радикальную партию, определило этот закон как «удар женщинам по зубам». Началась упорная борьба с мужским шовинизмом. В результате в Италии был принят самый лучший закон об аборте в Европе. В ходе борьбы женщины разочаровались в своих мачо-товарищах. Движение за Освобождение Женщин вскоре вышло из состава Радикальной партии, а Союз Женщин Италии из Коммунистической партии. Порой во взаимоотношениях между женщинами и мужчинами внутри партий происходили абсурдные вещи. Так, на демонстрации группы «Борьба продолжается!» в ноябре 1975 года отряд самообороны рабочих, который должен был охранять демонстрантов от насилия полицейских и неонацистов, напал на активисток марша, выступающих за легализацию абортов. Мужчины утверждали, что феминистки не выражают мнения пролетариата. Они реакционны так же, как реакционны студенты-леваки. В ответ феминистки выдвинули лозунг: «Нет революции без освобождения женщин! И нет освобождения женщин без революции!».
Требования феминисток вскоре стали носить более радикальный характер. Группы Lotta Feminista и Autonomia Feminist выдвинули требование установить зарплату женщинам за их домашний труд. За 10 лет своего существования, радикальный феминизм в Италии добился некоторых успехов. Феминистки узаконили аборт, выдвинули требование оплаты домашней работы и добились сохранения легальности развода. К 1983 году в стране насчитывалось уже более тысячи женских клубов и центров. Их работа строилась на автономных анархических принципах. Многочисленные группы принимали совместные решения на генеральных ассамблеях. При этом никогда большинство не навязывало своё мнение меньшинству. Горизонтальные связи предполагали интерактивный стиль обсуждения проблем, в отличие от ораторского стиля левых партий. Движение носило явно неиерархический характер, и не было направлено на лидера. В девяностых годах началось сближение позиций радикальных феминисток Италии с мужчинами других либертарных групп. Призывы разрушить патриархальную семью и патриархальное общество, а так же антимилитаризм, объединили феминизм с движением хиппи и некоторыми группами «новых левых». Вот что писал по этому поводу теоретик рабочей автономии Антонио Негри: «Феминистское движение, с её практикой коммунализма и сепаратизма, с её критикой политики и общественного проявления власти,…с её любовью к разнообразию, должно быть похоже на чистейшую форму архетипа новой фазы движения. Оно является источником вдохновения…для новых движений пролетарской молодёжи». Новая фаза феминистического, а вместе с ней и автономистского движения началась в середине восьмидесятых годов в Западной Германии. В то время ФРГ была очагом антивоенных и антиядерных выступлений в Западной Европе. Внутри этого общегражданского движения началась полемика по вопросам автономии и независимости движения. Главную роль в этом споре играли феминистки. Радикальная феминистка Мари-Терез Кнёппер так определяла автономию: «Прежде всего, автономия женского движения подразумевает под собой самоорганизацию, отделение от мужского большинства Левых и, вообще, от мужчин.…Более того, необходимо учитывать отношение движения к правительству и его институтам, так как они осознаются [феминистками], как нечто патриархальное и системостабилизирующее. В связи с этим, необходима полная обособленность от государственных и институционных связей. Внутри движения автономия означает преимущественно децентрализацию каждой отдельной группы, а в самих группах это означает самоопределение рабочих структур…антииерархичность структур, в свою очередь, позволяет использовать индивидуумов в развитии автономии».
Дискуссия по поводу сути и методов феминистского движения происходила в основном на страницах двух национальных феминистских журналов: «Отвага» и «Эмма». Первый журнал возник в 1976 году в Западном Берлине. Он быстро достиг популярности, и, спустя два года, его тираж увеличился в 14 раз. В феврале 1977 года Элис Шварцер и группа радикальных феминисток, в которую входило много профессиональных журналисток, основали журнал «Эмма». Оба журнала не приносили никакой прибыли организаторам. Работали в них только женщины. Два журнала с различными концепциями смогли активизировать мыслительную работу женщин и выявить основные противоречия внутри движения. Несмотря на то, что в спорах журналисты часто переходили на личный уровень, издатели этих журналов смогли приобщить к дискуссии и самообразованию тысячи активисток. В то время внутри феминистского движения ФРГ циркулировали две темы: тяжёлый домашний труд и материнство. Глубокие разногласия обнаружились среди феминисток по вопросу каторжной домашней работы и «домашнего ареста» женщин. В 1973 году Элис Шварцер опубликовала свою книгу «Женская работа — женское освобождение», представлявшую позицию радикального феминизма. Несколькими месяцами позже появился перевод классического «либерального» текста Мариарозы Дэлла Коста и Селмы Джеймс. Как утверждали эти теоретики, домашний неоплачиваемый труд женщин — это часть экономики, поэтому необходимо высчитывать основной прибавочный «домашний» продукт и компенсировать его в долларовом эквиваленте. Они утверждали, что если женщинам начнут платить за их домашний неоплачиваемый труд, то разделение между миром оплачиваемой работы и миром неоплачиваемого труда канет в лету. Такая мера стала бы новым этапом в освобождении женщин. Радикальные феминистки думали по-другому. Они утверждали, что создание системы вознаграждения за домашний труд станет только дальнейшей институционализацией женщин в изначально порочную систему. Произойдёт воспроизводство барьеров на пути женщин к многообразным формам общественной жизни. Женщин так и не допустят в полном объёме к участию в жизни общества. Так как "геттоизация" женщин является продуктом патриархального разделения труда, то мало оплачивать женщинам их домашний труд, необходимо напомнить так же мужчинам об их равной ответственности в воспитании детей и о равных обязанностях в содержании дома.
Левые организации пытались организовать женщин в решении производственных вопросов. Они «мечтали переманить их на сторону рабочего класса», так как считали женщин «устойчиво низкооплачиваемой прослойкой пролетариата». Радикальные феминистки не шли на сотрудничество. Хепнелор Мэбри назвала двойной и тройной гнёт женщин «патриархальной прибавочной стоимостью». Ни левые организации, ни профсоюзы, по мнению женщин, никогда не хотели их полного освобождения, так как вряд ли мужчины, входящие в эти структуры, пожелали бы разделить со своими жёнами обязанности по содержанию дома. Пока разгорались дебаты по поводу платы за домашний труд, начался диспут о «новом материнстве» и равных правах. Радикальные феминистки понимали материнство как нечто социально детерминированное. Общество, по их мнению, слишком много ожидает от женщины. Полнота жизни женщины не обязательно должна быть связана с материнством. Более того, они рассматривали условия материнства (работу на износ, существование на пределе) как угнетение женщин. Журналистки журнала «Отвага» категорически не соглашались с радикалами. Желание иметь ребёнка естественно. Оно исходит из самого чрева женщины. Существует психически-физическая готовность женщины стать жертвой ради создания новой жизни. Они прославляли «женскую интуицию» и верили в биологическую предопределённость материнства. Журналисты журнала «Отвага» выступали за «новую женственность». Отрицать эту женственность значило, по их мнению, то же, что и отрицать женскую сущность. Радикальные феминистки и лесбиянки увидели в этих высказываниях намёк на гетеросексуальность и подвергли позицию «Отваги» жестокой критики. С того момента, когда рождаемость в ФРГ стала ниже смертности, все партии страны стали поддерживать желание женщин стать матерями. Некоторые феминистки включились в работу материнских центров, созданных на деньги правительства.
Журнал «Отвага» стал бороться за предоставление хотя бы одного полностью оплачиваемого декретного отпуска с гарантией сохранения рабочего места. Они так же выступали за предоставление матерям возможности приходить на работу со своими детьми, за увеличение пособий неработающим матерям и тому подобное. Так как их требования совпадали с правительственными программами, «Отвага» превратилась в объект безжалостной критики со стороны радикальных феминисток. В противоположность идеям генетически предопределённой женской природы, радикал-феминистки считали, что «мужское» и «женское» являются продуктом социально исторических сил, которые и формируют наши личности. В 1975 году Элис Шварцер определила эту позицию в, ставшей потом классической для немецкого феминизма, статье «Маленькое отличие и её великие последствия». В ней она нарисовала будущее, в «котором пол не был бы больше неизбежностью. Женщины и мужчины не были бы больше насильно вовлечены в ролевое поведение…Сексуальное разделение труда и эксплуатация закончились бы. Только биологическое материнство было бы женским делом; социальное материнство было бы таким же мужским делом, как и женским. Люди бы общались между собой ничем не ограниченным способом…согласно их индивидуальным потребностям…независимо от возраста, расовой и половой принадлежности (не было бы классовой системы в этом свободном обществе)». По мнению радикальных феминисток, правительственная поддержка женщин была либеральной версией гитлеровского ограничения женщин тремя «К»: кухня (kitchen), дети (kinder) и церковь (kirche). “Новая женственность” — это контрреволюция, которая вышла из глубин феминизма. Радикал-феминистки предлагали третий путь, путь который позволил бы им быть одновременно слабыми и сильными, эмоциональными и рациональными, ранимыми и отважными. В начале восьмидесятых годов боевая энергия феминисток стала идти на убыль. Многие из их требований стали воплощаться правительством в жизнь.
Бывшие феминистки стали делать карьеру в правительственных и партийных структурах. Так, в 1985 году почти все руководящие посты в партии Зелёных занимали женщины. Эта партия стала за свой счёт проводить все женские собрания и конференции связанные с автономистским женским движением и женским движением внутри партии. Такое «вхождение женщин во власть» позволило, наконец, покончить в 1983 году с запретом на аборт, а так же низложить консервативное правительство ФРГ на местном и федеральном уровне. Между тем, радикальные феминистки стали вовлекаться в смешанные группы. Это была уже новая фаза развития автономного движения. Миллионы женщин обрели, благодаря феминисткам, новое интернациональное сознание, которое изменило политическую культуру Западной Германии. Все политические партии стали считаться с требованиями женщин. В то же время радикальные феминистки пошли на некоторые уступки мужчинам: теперь помимо «чисто» женских сквотов, стали появляться смешанные коммуны. Амазонки, наконец, впустили мужчин в своё логово, и это принесло свои благодатные плоды. Радикальные экологические движения В семидесятых-восьмидесятых годах леворадикальные движения приняли активное участие в борьбе за сохранение природы. Они предлагали два радикальных проекта преображения планеты: биоцентрический и антропоцентрический. Первое направление было представлено глубинной экологией или, как её ещё называют, экософией. Второе — социальной экологией или экоанархизмом. Большое влияние на оба этих течения оказала Этика Земли, разработанная американским экологом Альдо Леопольдом и философия постмодернизма. В конце тридцатых годов в США развернулась дискуссия по поводу способов охраны дикой природы. Приверженцы утилитаризма предлагали концепцию сохранения. Выбранные участки дикой природы сохранялись на время. Как только экосистема данного участка восстанавливалась, её предполагалось вновь использовать в экономических целях. Существовала так же и анти-утилитарная концепция, предлагавшая полную консервацию наиболее уязвимых и ценных районов дикой природы. Представителем консервационизма и был Альдо Леопольд. Земля представлялась ему неким «коллективным организмом». Она кормит людей и формирует их культуры.
Люди несут ответственность за сохранение здоровья земли. От этого зависит жизнь не только их будущих поколений, но и всех живых существ, населяющих планету. «Здоровьем является способность земли к самообновлению. Консервация является нашей попыткой понять и сохранить эту способность». Человеку нужно кардинально пересмотреть своё отношение к природе. Из завоевателя и паразита он должен превратиться в «гражданина биосферы», для которого земля уже не будет рабой или служанкой. Человек должен осознать тот факт, что Земля — это коллективный организм, частью которого является сам человек. Части этого организма не только конкурируют между собой, но и кооперируют, сотрудничают. Человек, как высшее существо на этой планете, способен регулировать процессы конкуренции и кооперации, но он не имеет никакого права упразднять их. Дикая природа должна стать для человека лабораторией для изучения здоровья земли. Эта наука о здоровье земли только формируется. Параллельно с ней складывается и этика земли. Она «расширяет границы общности, чтобы включить в себя почвы, воды, растения и животных, [коллективно мы называем это] землёй». Необходимо понять, что в природе всё хорошо, независимо от того понимаем мы это или нет. Все существа и живые и неживые (в обыденном понимании) имеют право на существование и самореализацию. Альдо Леопольд предлагает концепцию общности, которая является составной частью этики земли. Она не несёт радикального характера. Её создатель прекрасно понимает, что «этика земли, конечно, не может предотвратить изменение, управление и использование этих «ресурсов», но она утверждает их право непрерывного существования…в естественном состоянии». Более того, он призывает «воинствующее меньшинство граждан приверженцев сохранения дикой природы» быть бдительными и готовыми к действию на всей территории страны. Этот призыв был услышан представителями леворадикальных движений спустя десятилетия. Большое влияние на формирование эгалитарных идей в радикально экологической мысли оказала так же философия постмодернизма. И радикальные экологи и постмодернисты видят связь между угнетением человека человеком и угнетением человеком природы.
Постмодернистский анти-авторитаризм утверждает равенство всех людей, независимо от классовой, расовой, гендерной или религиозной принадлежности. Радикальные экологи идут дальше. Они говорят об экоцентрическом равенстве, согласно которому «вся жизнь…мыслится как бытие в принципе равное». Они оба выступают за ограничение «количественной рациональности», а так же критикуют иерархические, властные отношения. «Власть должна быть оспорена, но…она должна быть оспорена без власти». Радикальные экологи более полно и последовательно реализуют на практике эгалитарные идеи постмодернизма, делая особый акцент на экоцентрическое равенство. Таким образом, и постмодернизму и радикальному экологизму свойственны анархизм и спонтанность. Тем не менее, между ними существуют противоречия. Яблоком раздора стала субъективность, «эгоцентричность», индивидуализм постмодернистской мысли. Постмодернисты склонны к компромиссам. Они отвергают классификацию и обобщения. Они не верят в универсальные истины и, вообще, всегда и во всём сомневаются. Постмодернизм деконструктивен и непоследователен, поэтому он не может предложить положительную программу улучшения общества. Не смотря на эти противоречия, радикальный экологизм может быть рассмотрен, как практическое воплощение идей «непрактичного» постмодернизма. Этика земли и постмодернизм стали фундаментом для основных положений радикального экологического эгалитаризма. Тем не менее, это движение не имеет одну магистраль. Пути радикальных экологов раздвоились. Биоцентрический эгалитаризм. На пути к Совету Всех Существ. Мыслители, принадлежащие к этому направлению утверждают, что экологические реформы не способны отвратить глобальную экологическую катастрофу, так как они всё ещё оперируют принципами антропоцентрического гуманизма в котором, собственно и зиждется корень экологического кризиса. По их мнению, исправить положение можно только в том случае, если мы начнём развивать не-антропоцентрическое понимание реальности, которое учит нас жить в гармонии со всеми живыми и неживыми существами на земле.
Мартин Хайдеггер радикализирует и развивает идеи Альдо Леопольда. По его мнению, гуманизм ведёт человеческие существа за пределы их внутренних ограничений. Доктрина «прав человека» оправдывает эксплуатацию человеком нечеловеческих существ. Не-антропоцентрическая концепция гуманности должна преодолеть доктрину прав. Мы можем гармонично сосуществовать на Земле, только подчиняясь нашей главной обязанности: необходимо быть открытыми Бытию существ (Being of beings). По мнению Хайдеггера, нам нужен новый путь понимания Бытия, новый этос, который позволит существам проявлять себя не только в виде объектов для удовлетворения человеческих потребностей. Все существа на Земле имеют право на реализацию своих собственных внутренних целей. Всё имеет свою внутреннюю ценность, независимо от человеческого сознания и интересов. Чтобы выжить нам необходимо смирение. Надо избавиться от самовозвышения и самопоклонения. Человек не господин природы. Он не мера всех вещей. Необходимо развить новое понимание Бытия. И делать это нужно в рамках культуры, в рамках языка и разума, а не на интуитивном мистическом уровне. Итак, Хайдеггер предлагает развивать «новую метафизику», метафизику не-антропоцентрическую. Он совершает радикальный сдвиг во взаимоотношениях человека и природы. Идеи Хайдеггера, а так же таких мыслителей как Тейяр-де-Шарден, Олдос Хаксли и Сантаяна, которые, «определяя более скромное место [человека] в природном порядке предвидели глубинно-экологическое мышление», положили первый кирпичик в фундамент биоцентрического эгалитаризма. Следующим шагом в его развитии стала глубинная экология. Термин глубинная экология был введён норвежским философом Арне Наэссом. Он утверждал, что экологизм истеблишмента, так называемая «поверхностная» экология, черпает свои аргументы в человеко(мужчино)-центрированных (man-centered) терминах.
Сохранение природы, по его мнению, имеет внутреннюю ценность, совершенно отличную от каких-либо благ, которые необходимо передавать будущим поколениям людей. Отличие антропоцентризма от биоцентризма принимается Арне Наэссом и его сторонниками как аксиоматическое. Оно структурирует их дискурс, в котором глубинная экология находится до сей поры. Это положение является первой характеристикой глубинной экологии. Следующий принцип экофилософии заключается в её повышенном внимании, направленном на сохранение в нетронутом виде дикой природы. Так же как и Хайдеггер, Наэсс выступает за полное раскрытие потенциала каждого живого существа. Сделать это можно, по его мнению, посредством расширенного сомоосознания, которое «означает расширение границ и углубление нашего “я”». Важную роль в этом играет процесс «самоотождествления с другими», когда «мы видим самих себя в других». Этот процесс формирует экологическое «я» индивидуума, которое является всем, с чем этот индивидуум себя отождествляет. «Увидеть, что защита окружающей среды отвечает их интересам, люди смогут, пройдя через процесс всеобъемлющего отождествления…». Таким образом, если мы воспитали в себе экологическое «я», то в своих поступках «мы естественным и прекрасным образом начинаем следовать строгим нормам природоохранной этики». Это больше вопрос психотерапии, или как её называет Наэсс, общественной терапии, нежели науки. Сторонники глубинной экологии в поисках лекарства, которое было бы «способно вылечить наши связи со всем окружающим миром», обращаются к восточным духовным традициям, к древним языческим ритуалам и обрядам. Это является третьей характеристикой глубинной экологии. Антропоцентризм, по мнению глубинных экологов, привёл к тому, что представители западной цивилизации утратили эволюционную память. Мы забыли о своих корнях.
Мы забыли о том, что мы существовали и развивались триллионы лет. Умирая и возрождаясь, постоянно изменяясь и эволюционируя, мы совершенствовали себя, устремляясь к некой точке, в которой мы могли бы слиться с Божеством. Цивилизованный человек утратил эту память, а вместе с ней он позабыл и способы восстановления разорванных вселенских связей. Эти способы известны — это ритуалы и обряды. Они позволяют человеку кардинально трансформировать и расширить его собственное «я». Они помогают ему перенести в сферу осознанного скрытую в подсознательном информацию, накопленную всеми живыми существами в процессе эволюции. Трансформационные обряды и ритуалы помогают человеку побороть чувства страха и безразличия, чувства существующие у современного цивилизованного человека Реконструкцией подобных ритуалов и обрядов глубинные экологи занялись в середине восьмидесятых годов. На основе материалов семинаров по «Отчаянию и обретению силы» Джоанны Мэйси, а так же идей Арне Наэсса, Джона Сида и Пэта Флемминга был создан Совет Всех Существ. Совет Всех Существ — «это форма группового творчества, в ходе которого люди учатся и становятся способны «слышать внутри своих сердец голос плачущей земли»…и говорить от имени других форм жизни. Это вид работы, который позволяет нам осознано испытать всю боль и силу нашей взаимосвязи со всей природой. Совет Всех Существ должен помочь людям научиться «перестать быть помехой для других живых существ», а так же осознать что необходимо предоставить всем видам возможность продолжить свой индивидуальный путь развития, не влияя на них. Глубинные экологи приветствуют естественное и культурное разнообразие. Все формы жизни должны развиваться свободно от человеческого стремления к господству и подавлению. Подобный взгляд является основополагающей ориентацией движения. И, наконец, последней характеристикой глубинной экологии является её вера в то, что её сторонники находятся на «лидирующих позициях» экологического движения.
Они считают себя «духовным, философским и политическим авангардом американского и международного инвайронментализма». Наиболее яркими носителями идеи глубинной экологии являются представители таких известных организаций как «Земля Прежде Всего!» (Earth First!), «Мать Земля» (Mother Earth) и «Морские Пастухи» (Sea Shepherds). Приверженцами экософии считают себя так же некоторые ультра радикальные группы: «Фронт за Освобождение Животных» (AFL) и «Фронт за Освобождение Земли» (EFL). Рассмотрим принципы и методы борьбы которые применяют члены организации «Земля Прежде всего!» (EF!). Эта организация стоит на трёх «китах»: идея глубинной экологии, роман Эдварда Эбби «Банда Разводного Ключа» (Edward Abbey. The Monkey Wrench Gang. New York. 1976.) и книга “Экозащита: практическое руководство по экологическому саботажу” (Ecodefense: A Field Guide to Monkey Wrenching). Книга Эдварда Эбби «Банда Разводного Ключа» произвела в семидесятые годы эффект разорвавшейся бомбы. Видимо, этот роман был главной причиной появления в США организации «Земля Прежде Всего!». Сюжет приключенческого романа прост. Во имя сохранения дикой природы, небольшая группа экотеррористов уничтожает технику, которая наносит вред окружающей среде юго-западных штатов. Они взрывают железнодорожный мост, выводят из строя строительное оборудование и технику, сбивают мерные вехи на стройплощадках и мечтают взорвать плотину. Негласный лидер группы доктор Сарвис излагает основные принципы движения: «Я против всех форм правительства, включая хорошее правительство. Я одобряю консенсус коммуны…Мы не собираемся устанавливать тиранию большинства в организации. Мы исходим из принципа единодушия. То что мы делаем, мы делаем все вместе или не делаем совсем. У нас братство, а не законодательная ассамблея…Мы следуем нашему главному правилу: ненасилие по отношению к человеческим существам…мы не имеем дело с людьми. Мы выступаем против мегамашины». Таким образом, банда Разводного Ключа, а вслед за ней и организация «Земля Прежде Всего!», является движением анархическим, ненасильственным, использующим партизанский метод борьбы — экологический саботаж. Экосаботаж (monkey wrenching) является экологической формой луддизма, луддизма во имя дикости.
Основные методы monkey wrenching описаны основателями движения «Земля Прежде Всего!» Дэйвом Фоременом и Билом Хэйвудом в практическом руководстве «Экозащита…». В ней описываются различные способы, с помощью которых можно остановить или, по крайней мере, уменьшить масштабы разрушения окружающей среды лесозаготовительными, мелиоративными и другими компаниями. Авторы руководства предлагают новые методы экосаботажа: шипование деревьев гвоздями, обрезание линий электропередачи, методы вывода из строя техники, гнездование деревьев предназначенных к вырубке, блокирование дорог и многое другое. Все эти методы были тут же опробованы на практике. Многие активисты, включая самого Дэйва Форемена, оказались за решёткой, но это не остановило экологических луддитов. От двадцати до двадцати пяти миллионов долларов ежегодно правительство и промышленность США теряют от действий сторонников экосаботажа. Дэйв Форемен считает, что экосаботаж, в конце концов, сделает экономически невыгодным для капиталистов нанесение вреда дикой природе. Он утверждает так же, что экосаботаж носит ненасильственный характер, так как он направлен на неодушевлённые машины. Использование экосаботажа связано так же с недоверием активистов движения к легальным демократическим методам решения проблем. Слишком много времени, по их мнению, уходит на исправление несовершенных законов. Это недопустимо в условиях экологического кризиса, когда каждый день добавляет в список исчезнувших видов животных ещё одно имя. Активисты движения уверены, что люди имеют право на нелегальные средства борьбы с такими законами. Это является их главным рациональным аргументом в пользу использования экосаботажа. Действия экологических луддитов направлены не только на формирование общественного мнения. Они вообще не склонны привлекать на свою сторону СМИ или участвовать в судебных процессах. Их работа носит в основном нелегальный партизанский характер. Именно поэтому организация «Земля Прежде Всего!» предпочитает использовать экологический саботаж, а не акции гражданского неповиновения. Идеи глубинной экологии подверглись беспощадной критике со стороны учёных, политиков и активистов экологического движения.
Индийский философ и эколог Рамачандра Гуа, например, считал глубинную экологию продуктом постиндустриального общества, общества потребления и массовой культуры. Сторонники экософии движутся параллельно этому обществу, не причиняя при этом серьёзного ущерба его экономическим и социально-политическим основам. Дикая природа, сохраняемая в национальных парках США, по его мнению, является некой рекреационной, эстетической частью общества потребления. Глубинные экологи, по его мнению, хотят просто расширить границы этой «дикости», оставив без изменения существующую систему. Этим собственно и отличаются радикальные американские экологи от их соратников из Западной Германии и стран третьего мира, которые связывают экономическое благосостояние Запада с беспрецедентной эксплуатацией экономических и экологических ресурсов развивающихся стран. Для населения этих государств правильное использование ресурсов среды обитания является вопросом выживания. Для американских эколуддитов экологическая борьба — это некая мода или проявление мук совести. Критикуют глубинную экологию и экофеминистки, которых иногда считают «кровными» союзницами экософии. Экофеменистки смотрят в глубь глубинной экологии и находят там много неприемлемых для них концепций. Глубинные экологи, по их мнению, гендерно-нейтральны. Они критикуют антропоцентризм за его человеко-центрированность (human-centeredness), в то время как корнем господства человека над природой и над другими людьми является андроцентризм — мужчино-центрированность! Не исключая женщин из круга антропоцентризма, глубинные экологи косвенно обвиняют их во всех бедах, которые принёс с собой антропоцентричный патриархат. Мужчины привели человечество к экологической катастрофе! Именно на этом утверждении, по их мнению, необходимо строить весь биоцентрический дискурс. Критикуют концепцию биоцентрического эгалитаризма так же сторонники экологически ориентированного социального равенства.
Экоанархист Муррей Букчин называет сторонников глубинной экологии антигуманистами и экологами-мистиками, которые уверяют всех в необходимости «принятия пассивным человечеством подчинённого положения по отношению к природе». Экософия, по его мнению, пытается растворить социальную эволюцию в эволюции природной. Она стремится «утопить культуру в природе, в оргии иррационализма, теизма, мистицизма, уравнять человека и простое животное, распространить придуманные «природные законы» на послушное человеческое общество». Конечно, дикость даёт людям чувство свободы, плодовитости природы. Она прививает людям любовь к нечеловеческим формам жизни и развивает эстетическое чувство восхищения естественным порядком. Но в то же время, она может привести и к «отрицанию человеческой природы, интровертному отречению от социального общения, ненужному противопоставлению дикости и цивилизации…Человечество, независимо от своих внутренних конфликтов между угнетателем и угнетаемым, смешивается в единое целое, как один "вид", оказывающий пагубное влияние на первобытный, предположительно «невинный» и «этичный», естественный мир». Глубинная экология, таким образом, переворачивает угнетение с ног на голову, не меняя при этом сути проблемы. Муррей Букчин, так же как и глубинные экологи, пытается ответить на основополагающие вопросы современности: способно ли человечество интегрироваться в процесс естественной эволюции, и как оно может это сделать? Отвечая на этот вопрос, он использует гуманистический подход в построении своей концепции социальной экологии или, как он её ещё называет, экоанархизма. Социальная экология: утопический проект либертарного муниципализма. Муррей Букчин не случайно выбрал для своего учения такое название — социальная экология. Экологический кризис, по его мнению, имеет свои корни в социальных проблемах. Цивилизация несовершенна. Общество необходимо не просто улучшить или поднять на новый уровень. Его нужно переделать. Необходим общественный интерес, интерес эпохи, который бы объединил и сплотил людей. Гармонизируя отношения между людьми, мы гармонизируем и отношения между человеком и природой. Апокалипсические прогнозы мобилизуют все слои общества на борьбу за сохранение жизни на Земле. Они стимулируют общество в поиске лучших форм общежития. У нас есть уже богатый исторический опыт осуществления либертарных проектов. Именно на них и делает упор Муррей Букчин, разрабатывая свою утопию. Муррея Букчина по праву называют «великим старцем американского анархизма».
На протяжении 30 лет в своих работах он пытался преодолеть разрыв между человеческим обществом и креативным процессом природной эволюции. Реконструируя коммунитарное анархическое учение, Букчин развивает «западную органическую (organismic) традицию», которую представляли такие учёные как Аристотель и Гегель, традицию, которая является процессом связанным с выявлением «логики» эволюции. Согласно Букчину, роль экологической этики заключается в том, чтобы «помочь нам выделить те из наших акций, которые служат толчком в эволюции природы и те которые являются для неё препятствием». Центральным понятием и в его философии органической природы, и в его социальной философии анархизма является понятие самонаведение (self-directedness). По его словам, «стремление жизни к большей усложнённости индивидуальности, — стремление, которое приводит к увеличению степени субъективности, — вводит в силу внутренний или имманентный импульс эволюции, [который в свою очередь ведёт] к росту самосознания». Здесь существуют определённые параллели между философией Букчина и междисциплинарной философией Тейяра-де-Шардена. Оба мыслителя понимают эволюционный процесс в терминах поступательной субъективности, которая достигла своей наиболее развитой формы в человеке. Благодаря природе люди оказались на высшей ступени эволюции и стали обладателями самосознания. Тем не менее, в противоположность Тейяру-де-Шардену, который видел эволюционный процесс растворяющимся в точке омега, точке органического единства, Букчин считает, что эволюция будет вечно стремиться к всё возрастающим степеням субъективности. Чем больше экосообщество «участливо» и дифференцировано, тем больше её человеческие и нечеловеческие члены будут способны реализовать свои индивидуальные и коллективные формы «личности». Это даёт право Букчину утверждать, что его экологическая этика предполагает широчайшее царство свободы и для природы, и для общества. Сохраняя в своей сердцевине основу этики Альдо Леопольда, Букчин делает акцент на творчество людей, которое невозможно без таких составляющих как свобода, разум и личность. поддерживать разнообразие, участие и самоуправление. В этом и заключается его видение самонаправляемого анархического общества, в котором человеческие обитатели вполне осознают их особую эволюционную ответственность. Зелёная утопия Букчина реализуется следующим образом. Среда обитания и биорегион должны стать отправной точкой в создании земного рая. Развитие инфраструктуры, сельского и городского хозяйства должны ориентироваться на местную экосистему. Чтобы «жизненные процессы на планете не управлялись тоталитарной системой, современное общество должно следовать базовым экологическим предписаниям». В связи с этим, должна произойти миниатюризация и децентрализация всей экономико-политической сферы общества. «Власть должна постепенно переходить к районам и муниципалитетам … кооперативам, центрам занятости и, в конечном счёте, народным ассамблеям». Больше не будет частной, национальной или коллективной собственности. «Экологическая община сможет муниципализировать свою экономику и объединиться с другими муниципалитетами в интеграции своих ресурсов в региональную конфедеральную систему». В этом случае никто уже не сможет использовать частное технологическое оборудование, которое бы угрожало здоровью человека и природы.
Распределение в таких экологических сообществах будет осуществляться по коммунистическому принципу: от каждого — по способностям, каждому — по потребностям. Собственность будет контролироваться народными ассамблеями свободных сообществ. Партикуляризм всех мастей канет в лету. Рациональный гражданин будет строить своё будущее на основе дискурсивных, лицом-к-лицу отношений с другими членами своего сообщества. Администрирование будет «осуществляться советами, комиссиями или даже избранными индивидами, которые будут исполнять народный наказ под пристальным общественным наблюдением и при полной отчётности перед определяющими политику ассамблеями». Народные ассамблеи — мозг общины. Администраторы — его руки. С бюрократизмом будет навсегда покончено. Масштабы сообществ будут изменены в соответствии с условиями среды их обитания. Произойдёт переоценка технологий и благ, а вместе с ними и всего взгляда человека на природу. Мегаполисы исчезнут. Малые города и деревни будут гармонически сосуществовать друг с другом и с окружающей средой. Экологические технологии и экологически ориентированная наука создадут экономические предпосылки для реализации программы экоанрхизма. Экоанархизм «исходит из предпосылки высокой разумности человека». Человек уникален. Он способен преобразить этот мир. Таким образом, позиция «естественной инженерии» Муррея Букчина является проявлением высокого гуманизма его учения. Движение к идеальному обществу, по мнению Букчина, должно быть постепенным.
Действие ради действие им осуждается. Необходима интеллектуальная работа. Нужна новая теория. Пора положить конец тирании спонтанности. «Нужна организация, а не нигилистический хаос эгоистов, для которых любая структура есть «элита» и «централизм»…нужен процесс, а не драматический жест». Андре Горц в основном поддерживает либертарный проект Муррея Букчина. В своих работах большое внимание он уделяет переходному периоду в преобразовании общества. Ни реформа, ни революция, но замещение должно стать целью либертариев. Одним махом нельзя уничтожить государство. Его функции должно постепенно захватить альтернативное гражданское общество. Реформы сверху и инициатива трансклассового общества снизу приводят к созданию условий, когда альтернативистские и автономные объединения начинают выполнять функции государственных органов, но уже на иных анархических принципах. Иерархические структуры заменяются горизонтальными связями. Рыночные отношения уступают место отношениям взаимопомощи. Альтернативный самоуправляющийся сектор постепенно низвергнет капиталистическую сферу отчуждённости, в том числе и отчуждённости человека от среды его обитания. Проект либертарного муниципализма Муррея Букчина и «альтернативизм» Андре Горца прямо или косвенно повлияли на формирование современного международного радикального эгалитарного экологизма. Реализацией «зелёной утопии» представители лево радикальных движений занялись в конце шестидесятых годов. В результате, в США появилась целая сеть самоуправляющихся неиерархических экологических коммун, существующих на принципах «равенства, экологического сознания, кооперации и ненасилия».
Так же как и в XIX веке США были впереди планеты всей в области осуществления коммунитарных экспериментов. В штате Тамиланд на Юге Индии расположена одна из старейших в мире экологических коммун — Ауровиль. Это многонациональное альтернативное поселение было создано в 1968 году по инициативе Мирры Альфассе, сподвижницы индийского мыслителя Шри Ауробиндо. Ауровиль изначально рассматривался поселенцами как «эмбрион будущей свободной цивилизации, как коммуна коммун». Ауровиль должен был постоянно разрастаться, поглощая местное население и вытесняя из сферы его жизни властные государственные отношения. Духовные ценности граждан Ауровиля воспитываются в его образовательных учреждениях. Экономическая база «свободной зоны» формируется на основе альтернативных предприятий коммуны. Коммуна является децентрализованным, самоуправляющимся экологическим поселением. Экологический эгалитаризм в Западной Европе имел свою специфику. Здесь он был больше урбанистическим явлением, а своим появлением был обязан борьбе населения с ядерной энергетикой. В семидесятых годах в Западной Германии прошла волна массовых акций гражданского неповиновения. Они были направлены против строительства АЭС и заводов по переработке и хранению ядерных отходов. Виил (Wyhl), Калкар (Kalkar) и Горлебен стали символами обще планетарного сопротивления «бездумной атомизации энергетики». Активисты и местное население оккупировали строительные площадки, создавали там лагеря / городки, часто напоминающие крепости, и активно препятствовали строительству экологически опасных объектов. Уже в Вииле появились первые признаки коммунитарного общежития, которые затем активисты стали использовать в других очагах сопротивления. Продукты питания и одежда, которую приносили в лагерь фермеры и местные жители, распределялись по потребностям. Каждый активист мог проявлять свою активность по способностям. В лагерях так же существовали образовательные учреждения (в Виилском «народном колледже» было представлено более 50 разнообразных курсов, некоторые из которых читали учёные, выступающие за использование ядерной энергетики).
Венцом «народного творчества» стала Свободная Республика Вендланд, возникшая в мае — июне 1980 года на месте строительства подземной свалки для ядерных отходов в окрестностях города Горлебена. Местные фермеры снабжали многочисленное население Свободной Республики продуктами питания и строительными материалами. В Вендланде появились свои паспорта, нелегальная подпольная радиостанция, зона охвата которой охватывала всю страну и общенациональная газета. В Республике царила атмосфера дружелюбия и гостеприимства. Гражданином Вендланда мог стать человек любой расовой и национальной принадлежности. Вендландеры жили вместе не только ради сопротивления, но и для того чтобы создать автономное самоуправление. Едва ли не каждый активист с удовольствием участвовал в дискуссиях посвящённых проблемам сопротивления и общежития. Решения принимались по принципу «непосредственной» демократии. 3 июня 1980 года полицейские подразделения предприняли попытку деблокирования строительной площадки. Такого насилия, которое они применили по отношению к активистам и журналистам, Германия не знала со времён Гитлера. По всей стране прошли демонстрации и марши поддержки Свободной Республики Вендланд. Действия активистов стали более радикальными. Горлебенская борьба стала причиной радикализации движения сопротивления, которое включало в свои ряды экологов, феминисток, студентов, молодёжь и фермеров. Это было внепарламентское культурно-политическое движение, направленное не только против ядерной энергетики, но и вообще против существующей политической системы. Хотя существовала общенациональная координация по всем акциям, централизованной антиядерной организации, которая бы разрабатывала национальную стратегию или же регулировала движение, не было. Без этого «централизма» радикальные экологи Западной Германии сумели остановить строительство новых АЭС в своей стране и сформировать мощное автономное пространство.
В начале девяностых годов в западной Европе появилась обширная сеть экологических организаций, пытавшихся реализовать различные эколого-коммунитарные проекты. Например, движения «Европейская Молодёжь за Действие по [защите] Лесов» (European Youth Forest Action) и «Молодёжь и Окружающая Среда Европы» (Youth and Environment Europe) стали инициаторами проведения ежегодных экологических лагерей «Экотопия» в которых, помимо проведения образовательных проектов, идёт обмен опытом по использованию альтернативных экологических технологий и альтернативных, часто коммунитарных, стилей жизни. Внутри этой сети действует своя денежная единица ECO, курс которой для граждан разных стран ежемесячно рассчитывается на основе стоимости их «продовольственной корзины». Таким образом, этот проект можно назвать коммунитарным и экологическим. И сквотерские, и радикальные экологические движения в равной мере инициировали создание автономного пространства, подтверждая, таким образом, многие предсказания М. Букчина и А. Горца. Автономистское движение развивалось согласно своей собственной логике, постоянно разогревая и расширяя процесс децентрализации своих групп и радикализируя активистов. «Организованная спонтанность» стала главным принципом бунтарей эпохи постмодерна. Свободные зоны и очаги сопротивления превратились в лаборатории лево радикальных движений, в которых апробировались различные либертарные проекты и принципы. Этот эксперимент перманентен. Он был, есть и будет!

Левый радикализм в России: от возрождения «старых» традиций к «новому средневековью».

Становление современных лево радикальных движений в России началось в конце восьмидесятых годов. Многочисленные группы анархистов, троцкистов, «пролетаристов» и «новых левых» в то время формировались в основном выходцами из радикальных полу подпольных молодежных организаций: клуб «Антарес», «Интербригада им. Э. Че Гевары», подпольный небольшевистский кружок старшеклассников в Москве, Союз революционных коммунаров и группа «Левая оппозиция» в Ленинграде, Партия диктатуры пролетариата в Куйбышеве, Социалистический клуб в Иркутске, «Группа продлённого дня» в Перми. Большое влияние на деятельность этих групп оказывали в свою очередь коммунарское и интернационалистское движения, появившиеся в СССР во времена «хрущёвской» оттепели. Ядрами кристаллизации возрождающихся анархических и «пролетаристских» движений стали педагогические институты Москвы и Ленинграда. На становление движения «новых левых» большое влияние оказали хиппи. С начала перестройки по август 1991 года многие анархические и «пролетаристские» группы действовали против советской системы совместно с демократическими движениями. Теоретическая работа в этих группах строилась в основном вокруг возрождения старых традиций: в практику левых радикалов вводились забытые методы классовой борьбы эпохи модерна. Спектр анархического движения в то время был невероятно разнообразен: анархо-синдикализм, анархо-коммунизм, анархо-био-космизм, толстовский анархизм, мистический анархизм. Анархисты изучали всю доступную им литературу, имевшуюся в редких фондах государственных и частных библиотек. Выбор был невелик: некоторые работы Годвина, Бакунина, Кропоткина и Толстого, монографии о взглядах Новомирского, Штирнера и Прудона. Большинство работ классиков анархизма были недоступны, поэтому неудивительно, что подавляющая масса людей, называющих себя анархистами, была теоретически неграмотна. Борьбу с политнеграмотностью в рядах анархистов начала редколлегия журнала «Община», вокруг которой стала образовываться первая анархическая организация России — Конфедерация анархо-синдикалистов (КАС). В этот период времени КАС переживает не только расцвет, но и череду кризисов. Эта организация была многочисленна и, в то же время, аморфна, её теоретическая база была бедна и стара. Принципы ненасилия и эволюционизма, которых придерживались лидеры КАС, не устраивали большую часть анархистов. Начались раскол движения и радикализация её членов.
Весной 1991 года КАС покинули Е. Бузикошвили, Д. Костенко и В. Дамье, которые создали организацию под названием Инициатива революционных анархистов (ИРЕАН). Она встала в резкую оппозицию «нереволюционной» КАС. Масла в огонь добавило «дело А. Родионова и А. Кузнецова». Суть этого дела заключается в следующем. 12 марта 1991 года после участия в одном из митингов Демократического Союза перед зданием КГБ в Москве были задержаны и жестоко избиты два девятнадцатилетних панка-анархиста Алексей Родионов и Александр Кузнецов. Они обвинялись в умышленном нападении на сотрудников ОМОН. Больше года длился судебный процесс во время которого проходила непрекращающаяся международная компания протеста, организованная анархистами. «Дело Родионова — Кузнецова» ещё больше радикализировало анархическое движение России, которое окончательно превратилось в явление внесистемной оппозиции. Большую роль в этом процессе сыграли действия правоохранительных органов, а так же последствия «шоковой терапии».
Радикализация внепарламентского движения России сопровождалась резким падением её численности. Анархисты нищали, спивались, умирали от наркотиков, пытались заняться бизнесом, замыкались в частной жизни. Пост перестроечная эйфория закончилась. Начались голодные будни «переходного периода». Раскол анархического движения продолжился. С 1992 по 1995 годы растёт численность оппозиционной КАС Ассоциации движений анархистов (АДА), а также усиливается влияние таких «экстремистских» организаций как ИРЕАН и Федерация революционных анархистов (ФРАН). В конце концов, это более радикальное крыло анархизма становиться самым многочисленным движением в России. Вскоре КАС вообще исчезла с политической арены. Её лидеры А. Исаев и А. Шубин не просто прекратили полемику с радикалами, а вообще отказались от своих идей. Факт прекращения такой полемики сдвигал всю палитру российского анархизма в сторону практического и теоретического экстремизма. «Умеренный» анархизм вышел из моды. Идеи ненасилия, эволюционизма и «организованной спонтанности» исчезли из лексикона левых радикалов. Большую роль в радикализации внепарламентской оппозиции сыграли также российские «новые левые» и представители контркультурных течений. Идеи «новых левых» использовались П. Рябовым и Д. Костенко в издававшемся ими журнале «Великий Отказ», который являлся рупором Беспартшколы «молодёжной оппозиции» внутри КАС. На страницах этого журнала впервые появились статьи о таких явлениях Запада как автономизм и ситуационизм.
Весной 1991 года образовался Комитет культурной революции, имеющий ярко выраженныё черты «новых левых». И, наконец, в 1992 году образовался Фиолетовый Интернационал, который стал настоящим полигоном отработки новых методов борьбы. Это была организация, ориентированная на активные действия: «уличная борьба», «городская герилья», «оранжевые» акции. В 1993 году в Москве появляется филиал Фиолетового Интернационала — «Партизанское движение», которое начинает активно сотрудничать с анархистами из ИРЕАН. Журнал ИРЕАН «Чёрная звезда» вскоре превратился из анархо-коммунистического в «ново левое» издание. Студенческие беспорядки 12 апреля 1994 года инициировали появление ещё одной «новой левой» организации «Студенческая защита». Позже в Санкт-Петербурге образуется Революционный молодёжный союз «Смерть буржуям!», а в провинции возникают анархические по названию, но «ново левые» по сути организации: Елецко-Липецкое Движение Анархистов (ЕЛДА), Федерация анархистов Кубани (ФАК), Практико-революционная организация Воронежа (ПРОВО) и Самарский анархо-коммунистический союз (САКС). Все эти организации и движения несли в себе более мощный радикализирующий заряд. Их действия качественно отличались от практики «старых» лево радикалов. Традиционные течения анархизма, троцкизм и «пролетаризм» являлись продуктами индустриальной эпохи. Их программы за сто лет существования превратились в догмы, которые мало изменились под влиянием времени и мало кого теперь привлекали. Их организации превратились в закрытые секты, а призывы к использованию методов террористической борьбы стали претворяться в жизнь. «Новые» лево радикалы пошли своим путём. Они стали использовать постмодернистские методы борьбы своих западных товарищей. «Студенческая защита» превратила в 1994 и 1995 годах 12 апреля в день молодёжного студенческого бунта наподобие студенческих революций конца шестидесятых годов. Радикальные экологи перенимают богатый опыт своих западных соратников.
Так, группы «Экозащита» и «Хранители Радуги» устраивают ежегодные летние лагеря протеста в местах строительства и эксплуатации, опасных для окружающей среды, промышленных объектов. Часто их действия сопровождаются театрализованными представлениями, которые порой от ненасильственных методов сопротивления переходят к силовому противодействию представителям правоохранительных органов. Сочинская группа «Зелёная молния» проповедует принципы глубинной экологии и активно использует методы экологического саботажа. Огромное влияние на формирующуюся идеологию «новых» лево радикалов оказывают так же контркультурные группы. Так, движение за Анонимное и Бесплатное искусство (зАиБи) выступает за нарушение владений интеллектуальной собственности. Любой творец не является собственником своего произведения и не имеет прав авторства. Произведение должно принадлежать народу, так как вековой опыт человечества в целом стал причиной появления этого произведения. ЗАиБистами провозглашаются принципы «народного» «анонимного» творчества: «Хватай, что ни попадя, и сооружай немедленно! Денег нет и не надо! Результат может быть любым! Каждый — Художник! Всё вечно! Интеллектуальной собственности не бывает!». От слов они переходят к делу. Альтернативные студии создают фильмы и мультфильмы, которые носят всецело постмодернистский характер. Отрывки из различных отечественных и оригинальных фильмов и мультфильмов хаотически монтируются в единый видеоряд. Качество изображения часто намеренно ухудшается, вплоть до уничтожения плёнки. Звук может использоваться из других произведений. Чем больше эклектики, тем лучше!
ЗАиБисты выдвинули лозунг «Даёшь видео пиратство!», и тут же нашли одобрительный отклик в леворадикальной среде. Политизированные анархо-панки России не просто претворяют принципы DIY в жизнь, но и активно борются с неофашизмом. Так, в течение 1999-2000 годов в Волгограде и Волжском прошла «антифашистская волна», организованная анархо-панками. Они избивали неофашистов на улицах и на панк-тусовках. А в декабре 1999 года даже устроили погром в волгоградской штаб-квартире РНЕ. Появляются группы пытающиеся реализовать различные либертарные утопии. Так, в Майкопе несколько лет существовала экологическая коммуна «Атши». В начале девяностых годов И. Мангазеев пытался создать толстовскую коммуну.
Радикальное экологическое движение «Хранители Радуги» с 1998 года реализует в городе Касимов Рязанской области проект либертарного муниципализма М. Букчина. В 1999 году в анархической среде появляются центростремительные тенденции. Анархисты стали искать новые пути выхода из затяжного кризиса и интеграции движения.
В 2000 году начала складываться организация Автономное Действие, представители которой стали изучать и использовать опыт западного автономного движения, сохраняя при этом базовые принципы анархизма. По мнению Ольги Мирясовой (группа «Дикобраз»), существует много либертарных и контркультурных инициатив, действующих изолированно, автономно. Цель Автономного Действия — объединить их в одно движение, в один Фронт, политизируя при этом аполитичные группы и расширяя сферу деятельности «идейных» инициатив. Как утверждает Дмитрий Рябинин (ФАК), «мы пытаемся уйти от понятия анархизм и обратиться к более широкой не авторитарной внепарламентской сцене». По его словам, российские условия не позволяют создать массовое антиавторитарное движение спонтанно, как это было на Западе. Необходима организация, которая бы, используя методы и опыт борьбы западного автономизма, смогла бы предложить людям либертарную социальную альтернативу, третий путь развития общества. Незапрограммированный бунт «сердца» пришёл на смену формально-теоритической революции «разума». Действия «новых» лево радикалов стали носить хилиастический характер. «Здесь и сейчас» они выражают свой протест в насильственных и, в то же время, шутовских эпатажных акциях. «Здесь и сейчас» они реализуют свои утопические проекты. Началась своеобразная карнавализация лево радикального движения. В начале XXI века Россия вступила в эпоху «нового средневековья». ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОЭТИКА ПЕРМАНЕНТНОГО БУНТА Любой бунт имеет свою логику развития. Его порождает осознание увиденной бессмысленности, абсурдности бытия. Возникая в точке максимальной несвободы, бунт обрушивает на существующую систему весь свой мятежный порыв, стремясь уничтожить всепоглащяющий страх и восстановить справедливость. В начале своего пути современный бунт проходит метафизическую стадию протеста, когда он восстаёт против всей вселенной, против всего мироздания. И лишь затем мятеж начинает обретать более конкретные цели, по которым он собирается нанести свой сокрушительный удар. В то же самое время, «самый заурядный бунт парадоксальным образом выражает стремление к порядку». Цель бунта — преображение. Преображение значит действие, а «действие уже завтра может означать убийство, поскольку бунт не знает законно оно или незаконно». Бунт сам себя исследует, дабы узаконить собственные действия. Он ищет основания в самом себе, так как мир уже не заслуживает доверия. Бунт отличает от озлобленности его страстный созидательный порыв. Только на первый взгляд он абсолютно деструктивен. На самом деле бунт «глубоко позитивен, потому, что он открывает в человеке то, за что всегда стоит бороться». На первой стадии своего развития бунт забывает о своей позитивной стороне. Он наращивает силу вызова и отказа, мобилизует свои экстатические резервы.
Современный бунт начал своё движение именно с этой отправной точки. Студенческие выступления конца шестидесятых годов прошлого столетия тому подтверждение. Это было время, когда мятежные денди пытались определиться в степени применения насилия по отношению к репрессивному государству. Одни признали возможность и необходимость убийства, и пошли по пути террора. Другие предложили путь символического амбивалентного убийства и вступили в мир карнавала. Первые оставили кровавый след в истории и сгинули в безвестности. Вторые же преображают мир и поныне. Таким образом, на своём деструктивном этапе бунт распадается на два блока: нигилизм и карнавал. Нигилизм является тупиковой ветвью бунта, ибо бунт приводящий «к убийству теряет право называться бунтом». И не важно желает ли бунтовщик сам себя убить во имя какой-то идеи или он настроен умерщвлять других, все они теряют право называться бунтарями. Нигилисты — люди лишённые бытия. Они используют себя и других как средство в достижении своих целей. Для них воля к власти значит неизмеримо больше, чем стремление к справедливости. Парадоксальным образом они умерщвляют свою бунтарскую самость в революции, которая возвращает общество в точку максимальной несвободы, террора и абсурда. «Поддавшись нигилизму, революция отвернулась от собственных бунтарских истоков». Точнее сказать, бунтарь, встав на путь нигилизма, приходит к революции, которая ничего общего с бунтом не имеет. Концепт «революция», рассматривается нами в его первоначальном астрономическом смысле. «Это круговое движение, которое, полностью завершив цикл, приводит к смене одного образа правления другим». Меняется образ правления. Тотальная несвобода и несправедливость остаются теми же. Бунт движется к идее. Революция с идеи начинается. Бунт полифоничен. Революция монологична. Она требует не доверия, а веры. Но «чтобы долгие годы поклоняться теореме, веры недостаточно, нужна ещё и полиция». Революция в своих пределах предполагает низведение человека до уровня простого винтика в механизме истории. Бунт же является протестом человека против такого унижения. «Бунт — это утверждение общей для всех людей природы, неподвластной миру силы». Современный бунт имеет ярко выраженные карнавальные черты. Особую роль в становлении бунта-карнавала в семидесятых годах ХХ века играли хиппи, сейчас эстафетную палочку перехватили панки-анархисты. Они, так же как и средневековые шуты, дураки, плуты являются носителями карнавального начала.
Панки находятся на границе отделяющей жизнь от искусства. Они пребывают в зоне эстетизации действительности и протеста. Панки превращают бунт в произведение искусства. Они оформляют и завершают мятежную стихию. Весь их образ жизни носит эстетический преображающий характер. Подобно поэтам и прозаикам они художественно реализуют в бунте свои утопические замыслы, облекая их в различные эстетически завершённые пространственно-временные формы, хронотопы, которые, в свою очередь, определяют жанровые разновидности проявлений карнавального бунта. Формирование поэтики бунта — прямое предназначение панк-культуры. Участвуя в различных акциях протеста, они выносят на площадь мощный заряд амбивалентного смеха. С его помощью они выворачивают действительность наизнанку, демонстрируют всем её со всех сторон и смеются вместе со всеми, изгоняя страх перед священным «официозом». Смех их направлен не только на власть предержащих, но и на самих участников акций. Смеются они и над собой. Эти люди «восстанавливают публичность человеческого образа: ведь всё бытие этих фигур…сплошь и до конца вовне, они…всё выносят на площадь, вся их функция к тому и сводится, чтобы овнешнять (правда, не своё, а отражённое чужое бытие — но другого у них и нет). Этим создаётся особый модус овнешнения человека путём пародийного смеха». Бытие бунтаря-шута носит не прямое, а косвенное значение. Его выходки никогда нельзя понимать буквально. Бунтарь не есть то, чем он является. Его бытие — это не прямое отражение какого-то другого бытия. Главное предназначение бунтаря-шута — это развенчание, разоблачение дурных условностей существующего строя. Для этого он использует иносказание. С иносказанием в поэтику бунта вошла многоплановость, появились промежуточные хронотопы, в частности, хронотоп театра. Любой бунтарь обладает правом «проводить жизнь через промежуточный хронотоп театральных подмостков, изображать жизнь как комедию и людей как актёров; право срывать маски с других; право браниться существенной (почти культовой) бранью…».
Смех в процессе современного бунта делает то же дело, что и постмодернисты в философии: возвращая телесности слово и смысл, он возвращает в культуру значимость телесности, что в свою очередь, придаёт слову и смыслу реальность и материалистичность. «Здесь впервые делается последовательная попытка построить всю картину мира вокруг телесного человека, так сказать в зоне физического контакта с ним…» Метод панка-шута «сводится, прежде всего, к разрушению всех привычных связей, обычных соседств вещей и идей и к созданию неожиданных соседств, неожиданных связей, в том числе и самых неожиданных логических и языковых связей…». Условность существующего порядка вещей заключена в том, что бытие прекрасных идей (вещей) разъединено прослойками ложных иерархических отношений. Эти ложные связи установлены официальной идеологией. Чтобы создать свободное естественное сочетание прекрасных идей (вещей) необходимо уничтожить эти ложные иерархические отношения. Сделать это может только карнавальный амбивалентный смех через его носителя панка-шута: «именно смех уничтожает эпическую и вообще всякую иерархическую — ценностно-удаляющую — дистанцию…всё смеховое творчество работает в зоне максимального приближения». Карнавальный бунт действует в зоне непосредственного, фамильярного контакта с незавершённой современностью. Эстетизируя действительность, носители его смеховых начал работают как бы в двух жанрах серьёзно-смеховой сферы: в жанре сократического диалога и в жанре менипповой сатиры. Смысл первого жанра заключён в том, что истина не находится в голове одного человека. Она может появиться только на стыке двух сознаний, двух мнений, двух высказываний. Истина существует на границе, как минимум, двух идей.
Только диалог способен породить истину. «Родовспомогательный» метод Сократа включал в себя два приёма: сопоставление различных точек зрения на предмет (синкриза) и провоцирование слова словом же (анакриза). «Синкриза и анакриза диалогизуют мысль, выносят её во вне, превращают в реплику, приобщают её диалогическому общению между людьми». Событие встречи двух героев-идеологов в таком диалоге носит драматический характер. В этом идеологическом событии происходят поиск и испытание истины. Диалог живых людей, живых идей происходит в пространственно-временных рамках «порога», в области хронотопа порога, который является художественной зоной кризиса. Сократический диалог невозможно осуществить в пределах иерархически стабилизованного мира, ибо здесь ни одно явление, ни один человек не сможет полностью раскрыться для своего обновления. Необходимо уничтожить дистанции и условности между людьми, иначе их ценностное иерархическое видение мира не изменится. «Необходимо выйти за пределы этой системы, необходимо столкнуться с человеком и вещью во внеофициальном, внеиерархическом плане, вне обычной, серьёзной, освящённой колеи жизни». Один из способов постановки участников диалога в эту плоскость и является сократический диалог, действующий в хронотопе порога, в зоне кризиса. В генетической связи с этим жанром находится «Меннипова сатира», мениппея. Удельный вес смехового элемента в ней намного выше, чем в сократовском диалоге. Она характеризуется исключительной свободой сюжетного и философского вымысла. «Во всей мировой литературе мы не найдём более свободного по вымыслу и фантастики жанра, чем мениппея».
Фантастика и авантюра нужны здесь для того, чтобы поместить её участников в исключительную кризисную ситуацию порога, в которой можно было бы свободно искать и испытывать правду. «Мениппея любит играть резкими переходами и сменами, верхом и низом, подъёмами и падениями, неожиданными сближениями далёкого и разъединённого, мезальянсами всякого рода». Менипея многоголоса, многостильна, невероятно пластична. Она свободно использует различные виды диалогов, превращает понятия в концепты, метафоризует однотонную действительность и генерирует элементы различных социальных утопий. Оба этих жанра органически вплетаются в разноцветный узор карнавального хронотопа. Пространство карнавала — площадь, улица. Её особенности — всенародность, универсальность, фамильярность для всех. Главное предназначение карнавала: «переводить последние вопросы [бытия] из отвлечённо-философской сферы через карнавальное мироощущение в конкретно-чувственный план образов и событий, по карнавальному динамичных, разнообразных и ярких». В карнавале «нет ни грана нигилизма, нет…и ни грана пустого легкомыслия и пошлого богемного индивидуализма». Поэтому необходимо отличать неонацистские проявления в панк-культуре, которые всецело проникнуты духом крайнего нигилизма и индивидуализма от карнавального панк-анархизма, как органического феномена современной культуры.
Карнавализация бунта, помещение человека в зону кризиса, зону двусмысленности, создаёт уникальную возможность его самораскрытия, обретения, пусть временной, точки опоры в царстве живой утопии. Карнавальное мироощущение порождает гротескный образ телесности. Гротескный образ как бы вмещает два тела в одном: рождающее и рождаемое, умирающее и рождаемое и т.п. Он выставляет явление в его постоянном становлении. Здесь метаморфоза ещё не завершена. «В отличие от канонов нового времени, гротескное тело не отграничено от остального мира, не замкнуто. Не завершено, не готово, перерастает себя самого, выходит за свои пределы». Амбивалентный карнавальный смех заканчивается катарсисом, преображением, очищением. Но он не ставит завершающую точку, ибо ничего окончательного в мире ещё не произошло, «п о с л е д н е е с л о в о о м и р е е щ ё н е с к а з а н о, м и р о т к р ы т и с в о б о д е н, ещ ё в с ё в п е р е д и и в с е г д а б у д е т в п е р е д и». Карнавальное мироощущение преодолевает эсхатологические страхи. Двутонное смеховое слово порождает парные образы (хвала-брань, верх-низ, смерть-рождение). Происходит как бы диалог между этими образами внутри смехового слова. «К о с м и ч е с к а я к а т а с т р о ф а, изображённая с помощью о б р а з о в м а т е р и а л ь н о — т е л е с н о г о н и з а, с н и ж а е т с я и п р е в р а щ а е т ся в с м е ш н о е с т р а ш и л и щ е. Космический страх побеждён смехом». Если нигилизм отрицает прошлое и идеализирует туманное будущее, то карнавальный бунт уплотняет в «здесь и сейчас» Золотой век прошлого и возможное царство равенства и свободы будущего. Карнавальный бунт существует в Большом времени. Именно в его необъятных просторах он празднует «победу всенародного изобилия материальных благ, свободы, равенства, братства. Эта победа будущего обеспечена народным бессмертием». Карнавальный бунт имеет ярко выраженные черты хилиастической формы утопического мышления. Царство Божие на Земле, согласно современной леворадикальной мысли, есть, прежде всего, Царство свободы и безвластия. "Жизнь в Боге есть свобода, вольность, свободный полёт, безвластие, ан-архия". История кончается там, где кончается власть. Там, где начинается метаистория, там начинается царство анархии, царство гармонии, гармонии между человеком и природой. Предпосылки гармонизации отношений с природой носят, прежде всего, социальный характер: это гармонизация отношений между людьми. "Для этого необходимо избавиться от иерархий во всех её формах — психологических, культурных и социальных, а так же от классов, частной собственности и государства". Прорыв в светлое будущее мыслится только через творческий акт; акт эсхатологический, ибо он завершит историю "падшести" этого мира; акт мессианский, так как за творческой личностью, за мессией-пассионарием последуют многие кого волнует хилиастическая надежда; акт оргиастический, экстатический, так как здесь время перестаёт дифференцироваться. Настоящее переносится в абсолют. Чувственный опыт выступает во всей своей непосредственности, выплёскивая экстаз и оргиастическую энергию глубоко материальную и высоко духовную в мирскую жизнь. Здесь "интересен лишь человек, в котором есть прорыв в бесконечность".
Там, в будущем результатом деятельности и исканий солидаризирующихся творческих личностей станет создание соборного сообщества образуемого системой горизонтальных связей; сообщества живущего в гармонии с природой и гармонии между людьми. Там уже не будет страдания, наука победит смерть. Восторжествует справедливость. Отчуждённость всех видов канет в лету. Будет создано "экологическое общество, структурированное вокруг кон федеральной Коммуны коммун, из которых она [будет] организована согласно с экосистемами и биорегионом ". Достижение этой цели не откладывается "на завтра". Именно "здесь и сейчас" бунтари могут изменить мир. Для этого используется тактика "прямого действия". Захватывается конкретный участок улицы и, буквально за ночь, на ранее оживлённой дороге создаётся сад. На месте строительства автотрассы возникает укреплённый лагерь. Вершиной карнавального творчества является экотопия, экологические коммуны и сквоты где все чаяния и надежды осуществляются на практике: альтернативный стиль жизни, альтернативные источники энергии, альтернативное искусство и образование. Бунтарь, входя в зону карнавала, как бы вливается в народное тело. В известной степени его индивидуальное тело перестаёт быть самим собой: «можно как бы о б м е н и в а т ь с я д р у г с д р у г о м т е л а м и, о б н о в л я т ь с я». Народ ощущает своё чувственное конкретное, материально-телесное единство. Но это совсем не значит, что бунтарь вступает в царство полной безнаказанности и безответственности. Он не растворяет своё сознание в коллективном бессознательном К. Юнга. Практика современного лево радикального движения, как это видно из первой главы нашей диссертации, подтверждает идею Бахтина о существовании некой метафизической ответственности человека в условиях карнавального бунта. Для человеческого духа всегда были доступны только две универсалии: универсалия священного и универсалия бунта. Исчезновение одного означает автоматическое появление другого. И исторический опыт это живописно нам доказывает. Бунт не истребим, ибо он «одно из существенных измерений человека. Он является нашей исторической реальностью. И нам нужно не бежать от неё, а найти в ней наши ценности». Таким образом, исходным пунктом понимания, оценки и оформления действительности в процессе карнавального бунта служит живая, злободневная современность. Карнавализация современного бунта является ещё одним доказательством вступления человечества в новое средневековье.

Добавить комментарий

Войти с помощью: