Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей

1
Великие предметы требуют, чтобы о них молчали или говорили величественно: т.е. цинично и с непорочностью.

2
То, о чем я повествую, это — история ближайших двух столетий. Я описываю то, что надвигается, что теперь уже не может прийти в ином виде: появление нигилизма. Эту историю можно теперь уже рассказать, ибо сама необходимость приложила здесь свою руку к делу. Это будущее говорит уже в сотне признаков, это судьба повсюду возвещает о себе, к этой музыке будущего уже чутко прислушиваются все уши. Вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе: беспокойно, насильственно, порывисто; подобно потоку, стремящемуся к своему исходу, не задумываясь, боясь задумываться.

3
Говорящий здесь, наоборот, только и занят был до сих пор тем, что задумывался: как философ и отшельник по инстинкту, находивший свою выгоду в том, чтобы жить в стороне, вне движения, терпеть, не торопиться, уже блуждавший когда-то по каждому из лабиринтов будущего; как дух вещей птицы, обращающий назад свои взоры, когда он повествует о грядущем; как первый совершенный нигилист Европы, но уже переживший в себе до конца этот нигилизм, — имеющий этот нигилизм за собой, вне себя.

4
Ибо пусть не ошибаются относительно смысла заглавия, приданного этому Евангелию будущего. “Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей” — в этой формуле выражено некое противоборствующее движение по отношению к принципу и задаче, — движение, которое когда-нибудь в будущем сменит вышесказанный совершенный нигилизм, но для которого он является предпосылкой, логической и психологической, которая может возникнуть исключительно после него и из него. Ибо почему появление нигилизма в данное время необходимо? Потому, что все вещи, бывшие до сих пор в ходу ценности сами находят в нем свой последний выход; потому, что нигилизм есть до конца продуманная логика наших великих ценностей и идеалов, — потому, что нам нужно сначала пережить нигилизм, чтобы убедиться в том, какова в сущности была ценность этих “ценностей”… Нам нужно когда-нибудь найти новые ценности…

КНИГА ПЕРВАЯ
ЕВРОПЕЙСКИЙ НИГИЛИЗМ
К плану
1
Нигилизм стоит за дверями: откуда идет к нам самый жуткий из всех гостей? — Исходная точка: заблуждение — указывать на “бедственное состояние общества” или “физиологическое вырождение”, или, пожалуй, еще на испорченность как на причины нигилизма. Это — наичестнейшая и сострадательнейшая эпоха. Нужда, душевная, телесная, интеллектуальная нужда сама по себе решительно не способна породить нигилизм (т.е. радикальное отклонение ценности, смысла, желательности). Эти нужды допускают все еще самые разнообразные истолкования. Напротив, в одном вполне определенном толковании, христиански-моральном, заложен корень нигилизма.

2
Гибель христианства — от его морали (она неотделима); эта мораль обращается против христианского Бога (чувство правдивости, высоко развитое христианством, начинает испытывать отвращение к фальши и изолганности всех христианских толкований мира и истории. Резкий поворот назад от “Бог есть истина” к фанатической вере “Все ложно”. Буддизм дела…)

3
Скепсис по отношению к морали является решающим. Падение морального мироистолкования не находящего себе более санкции, после того как им была сделана попытка найти убежище в некоторой потусторонности: в последнем счете — нигилизм. “Все лишено смысла” (невозможность провести до конца толкование мира, на которое была потрачена огромная сила, вызывает сомнение: не ложны ли все вообще истолкования мира). Буддистская черта, стремление в ничто. (Индийский буддизм не имеет за собой коренного морального развития, поэтому в его нигилизме является только неопределенная мораль: бытие как наказание, комбинированное с бытием как заблуждением, следовательно заблуждение как наказание — моральная оценка). Философия попытки преодолеть морального Бога (Гегель, пантеизм). Преодоление народных идеалов; мудрец; святой; поэт. Антагонизм “истинного” и “прекрасного” и “доброго”.

4
Против “бессмысленности” с одной стороны, против моральных оценок с другой стороны: в какой мере вся наука и философия была до сих пор под властью моральных суждений? И не получается ли тут в придачу вражда со стороны науки или антинаучности? Критика спинозизма. В социалистических и позитивистских системах везде задерживаются христианские оценки. Не достает критики христианской морали.

5
Нигилистические следствия современного естествознания (рядом с попыткой бегства в потустороннее). Как следствие занятия им — в конце концов саморазложение, поворот против себя, антинаучность. С Коперника человек катится от центра к Х.

6
Нигилистические следствия политического и экономического образа мыслей, где все “принципы” прямо могут быть отнесены к актерству: веяние посредственности, ничтожества, неискренности и т.д. Национализм. Анархизм и т.д. Наказание. Недостает искупляющего сословия и человека, оправдывателей.

7
Нигилистические выводы “истории” и “практических историков”, т.е. романтиков. Положение искусства: абсолютная не оригинальность его положения в современном мире. Его помрачение. Так называемое олимпийство Гёте.

8
Искусство и приуготовление нигилизма: романтика (вагнеровское заключение Нибелунгов).

I. НИГИЛИЗМ

1. Нигилизм как следствие бывшего до сих пор в ходу толкования ценности бытия.
2
Что означает нигилизм? — То, что высшие ценности теряют свою ценность. Нет цели. Нет ответа на вопрос “зачем?”.

3
Радикальный нигилизм есть убеждение в абсолютной несостоятельности мира по отношению к высшим из признаваемых ценностей; к этому присоединяется сознание, что мы не имеем ни малейшего права признать какую-либо потусторонность или существование вещи в себе, которое было бы “божественным”, воплощенной моралью.

Это сознание есть следствие взращенной “правдивости”, следовательно само оно — результат веры в мораль.

4
Какие преимущества представляла христианская моральная гипотеза?

Она придавала человеку абсолютную ценность, в противоположность его малости и случайности в потоке становления и исчезновения;
она служила адвокатом Бога, оставляя за миром, несмотря на страдание и зло, характер совершенства, включая сюда и “свободу”: зло являлось полным смысла;
она полагала в человеке знание абсолютных ценностей и тем давала ему именно для важнейшего адекватное познание;
она охраняла человека от презрения к себе, как к человеку, от восстания с его стороны на жизнь, от отчаяния в познании: она была средством сохранения.
In summa: мораль была великим средством для противодействия практическому и теоретическому нигилизму.

5
Но среди тех сил, которые взрастила мораль, была правдивость: эта последняя, в конце концов, обращается против морали, открывает ее телеологию, ее корыстное рассмотрение вещей — и теперь постижение этой издавна вошедшей в плоть и кровь изолганности, от которой уже отчаивались отделаться, действует прямо как стимул. Мы констатируем теперь в себе потребности, насажденные догмой моральной интерпретации, потребности, представляющие нам теперь потребность в неправде; с другой стороны, это те самые потребности, с которыми, по-видимому, связана ценность, ради которой мы выносим жизнь. Это антагонизм — не ценить того, что мы познаем, и не быть более вправе ценить ту ложь, в которой мы хотели бы себя уверить, — вызывает процесс разложения.

6
Антиномия вот в чем: поскольку мы верим в мораль, мы осуждаем бытие.

7
Высшие ценности, в служении которым должна была бы состояться жизнь человека, в особенности тогда, когда они предъявляют к нему самые тяжелые и дорого обходящиеся требования, эти социальные ценности — дабы усилить их значение, как неких велений Божьих, — были воздвигнуты над человеком как “реальность”, как “истинный” мир, как надежда и грядущий мир. Теперь, когда выясняется низменный источник этих ценностей, тем самым и вселенная представляется нам обесцененной, “бессмысленной”… но это только переходное состояние.

8
Нигилистический вывод (вера в отсутствие ценностей) как следствие моральной оценки эгоистическое ненавистно нам (даже при сознании возможности неэгоистического); — необходимость нам ненавистна (даже при сознании невозможности liberum arbitrium’а и “умопостигаемой свободы”). Мы видим, что не достигаем той сферы, в которую мы вложили свои ценности, но тем самым та другая сфера, в которой мы живем, еще ни мало не выиграла в ценности: напротив того, мы устали, ибо потеряли главное наше побуждение. “Доселе напрасно”.

9
Пессимизм как форма, предшествующая нигилизму.

10
А. Пессимизм как сила — в чем? В энергии его логики, как анархизм и нигилизм, как аналитика.

Б. Пессимизм как упадок — в чем? Как изнеженность, как космополитическая сочувственность, как “tout comprendre” и историзм.

Критическая напряженность: крайности выступают вперед и получают перевес.

11
Логика пессимизма, что влечет ее к крайнему нигилизму. — Понятие отсутствия ценности, отсутствия смысла: поскольку моральные оценки скрываются за всеми другими высокими ценностями.

— Результат: моральные оценки суть обвинительные приговоры, отрицания, мораль есть отвращение от воли к бытию…

12
Падение космологических ценностей

А. Нигилизм как психологическое состояние должен будет наступить, во-первых, после поисков во всем совершающемся “смысла”, которого в нем нет: ищущий в конце концов падает духом. Нигилизм является тогда осознанием долгого расточения сил, мукой “тщетности”, неуверенностью, отсутствием возможности как-нибудь отдохнуть, на чем-нибудь еще успокоиться — стыдом перед самим собою, как будто самого себя слишком долго обманывал… Искомый смысл мог бы заключаться в следующем: “Осуществление” некоего высшего нравственного канона во всем совершающемся, нравственный миропорядок или рост любви и гармонии в отношениях живых существ; или приближение к состоянию всеобщего счастья или хотя бы устремление к состоянию всеобщего “ничто” — цель сама по себе есть уже некоторый смысл. Общее всем этим родам представлений — положение, что нечто должно быть достигнуто самим процессом: — и вот наступает сознание, что становлением ничего не достигается, ничего не обретается… Следовательно разочарование в кажущейся цели становления как причина нигилизма: разочарование по отношению к вполне определенной цели или вообще сознание несостоятельности всех доныне существующих гипотез цели, обнимающих собой весь путь “развития” ( — человек более не сотрудник и менее всего средоточие всякого становления).

Нигилизм как психологическое состояние наступает, во-вторых, тогда, когда во всем совершающемся и подо всем совершающимся предполагается некая цельность, система, даже организация: так что душа, жаждущая восхищения, благоговения, упивается общим представлением некоторой высшей формы власти и управления ( — если это душа логика, то достаточно уже абсолютной последовательности и реальной диалектики, чтобы примирить ее со всем…). Какое-либо единство, какая-либо форма “монизма”: и как последствие этой веры — человек, чувствующий себя в тесной связи и глубокой зависимости от некоего бесконечно превышающего его целого — как modus божества… “Благо целого требует самопожертвования отдельного”… и вдруг — такого “целого” нет! В сущности человек теряет веру в свою ценность, если через него не действует бесконечно ценное целое: иначе говоря, он создал такое целое, чтобы иметь возможность веровать в свою собственную ценность. Нигилизм как психологическое состояние имеет еще третью и последнюю форму. Если принять те два положения, что путем становления ничего не достигается и что под всем становлением нет такого великого единства, в котором индивид мог бы окончательно потонуть, как в стихии высшей ценности, то единственным исходом остается возможность осудить весь этот мир становления как марево и измыслить в качестве истинного мира новый мир, потусторонний нашему. Но как только человек распознает, что этот новый мир создан им только из психологических потребностей и что он на это не имел решительно никакого права, возникает последняя форма нигилизма, заключающая в себе неверие в метафизический мир, запрещающая себе веру в истинный мир. С этой точки зрения реальность становления признается единственной реальностью и воспрещаются всякого рода окольные пути к скрытым мирам и ложным божествам, но, с другой стороны, этот мир, отрицать который уже более не хотят, становится невыносимым…

— Что же в сущности произошло? Сознание отсутствия всякой ценности было достигнуто, когда стало ясным, что ни понятием “цели”, ни понятием “единства”, ни понятием “истины” не может быть истолкован общий характер бытия. Ничего этим не достигается и не приобретается; недостает всеобъемлющего единства во множестве совершающегося: характер бытия не “истинен”, — а ложен… в конце концов нет более основания убеждать себя в бытии истинного мира… Коротко говоря: категории “цели”, “единства”, “бытия”, посредством которых мы сообщили миру ценность, снова изъемлются нами — и мир кажется обесцененным…

В. Положим, мы осознали, в какой мере нельзя более истолковывать мир посредством этих трех категорий и что вслед за этим признанием мир начинает утрачивать для нас свою ценность, — в таком случае мы должны спросить себя, откуда берет начало наша вера в эти три категории: — попытаемся, нельзя ли отказать и им в нашем доверии. Если нам удастся обесценить эти три категории, то доказанная неприложимость их к целому перестанет быть основанием к тому, чтобы обесценивать это целое.

— Результат: вера в категории разума есть причина нигилизма, — мы измеряли ценность мира категориями, которые относятся к чисто вымышленному миру.

— Конечный результат: все ценности, посредством которых мы доныне сначала пытались сообщить миру ценность, а затем в виду их неприменимости к нему обесценивали его — все эти ценности, рассматриваемые психологически, суть результаты определенных утилитарных перспектив, имеющих в виду поддержание и усиление идеи человеческой власти, и только ложно проецированы нами в существо вещей. Это все та же гиперболическая наивность человека: полагать себя смыслом и мерой ценности вещей…

13
Нигилизм представляет собой патологическое промежуточное состояние ( — патологична огромность обобщения к полному отсутствию смысла — ): в данном случае либо продуктивные силы не имеют еще надлежащей мощи, либо декаданс еще медлит и его вспомогательные средства еще не изобретены им.

Предпосылка этой гипотезы: нет никакой истины; нет абсолютных свойств вещей, нет “вещи в себе”. — Это само по себе только нигилизм и притом крайний. Он видит ценность вещей именно в том, что этим ценностям не соответствует и не соответствовало никакой реальности, но что они представляют лишь симптом силы на стороне устанавливающих ценности, упрощения в целях жизни.

14
Ценности и их изменения стоят в связи с возрастанием силы лица, устанавливающего ценности.

Степень неверия допускаемой “свободы духа” как мерило возрастания силы.

“Нигилизм” как идеал “высшего могущества” ума, избытка жизни, частью — разрушительный, частью — иронический.

15
Что есть верование? Как возникает оно? Всякое верование есть признание чего-либо за истинное.

Крайней формой нигилизма был бы тот взгляд, что всякое верование, всякое признание чего-либо за истинное неизбежно ложно, ибо вовсе не существует истинного мира. Следовательно — это иллюзия перспективы, источник которой заключен в нас самих (поскольку мы постоянно нуждаемся в более узком, сокращенном, упрощенном мире). А затем мерилом наших сил служит то, в какой мере можем мы, не погибая от этого, признать эту иллюзорность и эту необходимость лжи.

Такой нигилизм как отрицание истинного мира, бытия, мог бы быть божественным образом мысли.

16
Если мы и “разочарованные”, то не по отношению к жизни, — у нас лишь открылись глаза на “желательности” всех видов. С насмешливой злобой смотрим на то, что называется “идеалами”; мы презираем себя лишь за то, что не всегда можем подавить в себе то нелегкое движение чувств, которое называется идеализмом. Дурная привычка сильнее, нежели гнев разочаровавшегося.

17
В какой мера нигилизм Шопенгауэра все еще является следствием того же идеала, который создал христианский теизм. — Степень уверенности по отношению к высшим объектам желаний, высшим ценностям, высшему совершенству была так велика, что философы исходили из не a priori, как из абсолютной уверенности: “Бог” — на вершине как данная истина. “Уподобиться Богу”, “слиться с Богом” — в продолжении тысячелетий это были самые наивные и убедительнейшие объекты желаний ( — но то, что убеждает, тем самым еще не становится истинным: оно только убедительно. Примечание для ослов).

Мы разучились признавать за этим строем идеалов также и реальность лица: мы стали атеистами. Но разве мы отреклись от самого идеала? — Последние метафизики, по существу дела, все еще именно в нем ищут истинную “реальность”, “вещь в себе”, по отношению к которой все остальное имеет лишь кажущееся существование. Но догматом их осталось то положение, что в виду явного несоответствия нашего мира явлений сказанному идеалу, мир этот не есть “истинный” — и даже в основе своей не восходит к тому метафизическому миру, как к своей причине. Безусловно, поскольку оно есть высшее совершенство, не может служить основой всего условного. Шопенгауэру, который стремился доказать обратное, нужно было мыслить эту метафизическую основу как нечто противоположное идеалу, как “злую, слепую волю”; как таковая она могла затем стать тем “являющимся”, которое открывается в мире явлений. Но и этим путем он еще не отрекался от абсолютности идеала, он только нашел лазейку…

(Канту казалась необходимой гипотеза “умопостигаемой свободы”, чтобы снять с ens perfectum ответственность за данный характер этого мира, одним словом, чтобы объяснить зло и грех: логика скандальная — для философа…)

18
Самый общий признак современной эпохи: невероятная убыль достоинства человека в его собственных глазах. Долгое время он вообще — средоточие и трагический герой бытия; затем он озабочен по меньшей мере тем, чтобы установить свое родство с решающей и ценной в себе стороной бытия; так поступают все метафизики, желающие удержать достоинство человека верою в то, что моральные ценности суть кардинальные ценности. Кто расстается с Богом, тот тем крепче держится за веру в мораль.

19
Всякая исключительно моральная система ценностей (напр. буддийская) приводит к нигилизму: это грозит Европе! Думают обойтись одним морализмом религиозной основы: но это неизбежный путь к нигилизму. — В религии отсутствует необходимость смотреть на нас самих как на творцов ценностей.

20
Вопрос нигилизма “зачем?” ведет происхождение от нашей давней привычки, в силу которой цель казалась установленной, данной извне, как требование, именно неким сверхчеловеческим авторитетом. После того, как мы уже разучились верить в этот авторитет, мы все еще по старой привычке ищем иного авторитета, который мог бы говорить с безусловностью и мог бы предписывать нам задачи и цели. Авторитет совести выступает теперь на первый план (чем мораль свободнее от богословия, тем она становится повелительнее) как возмещение утраты личного авторитета. Или же авторитет разума. Или общественный инстинкт (стадо). Или, наконец, “история” с неким имманентным духом — история, имеющая цель в себе и которой можно свободно отдаться. Мы хотели бы избегнуть необходимости воли, воления цели, риска самим ставить себе цель, хотели бы сложить с себя ответственность (мы приняли бы фатализм). В конце концов: счастье и, с некоторой долей тартюфства, — счастье большинства.

Мы говорим себе:

определенная цель вовсе не нужна;
предусмотреть ее невозможно.
Как раз теперь, когда воля в высшей мере ее силы — она всего слабее и малодушнее. Абсолютное недоверие к организующей способности воли для целого.

21
Совершенный нигилист. — Глаз нигилиста идеализирует в сторону безобразия, творит предательство по отношению к собственным воспоминаниям: он пренебрегает ими, дает им поникнуть, осыпаться, он не ограждает их от той мертвенно-бледной окраски, которую бессилие разливает на все далекое и прошедшее. И то, чего он не делает по отношению к себе самому, не делает он и по отношению к прошлому всего человечества: он пренебрегает им.

22
Нигилизм. Он может иметь двоякое значение:

А. Нигилизм как знак повышенной мощи духа: активный нигилизм.
В. Нигилизм как падение и регресс мощи духа: пассивный нигилизм.

23
Нигилизм — естественное состояние.

Он может быть показателем силы: мощь духа может так возрасти, что ныне существующие цели (“убеждения”, символы веры) перестанут соответствовать ей (верование в общем именно и выражает собой принудительность некоторых условий существования, подчинение авторитету таких условий, при которых человеческое существо благоденствует, растет, приобретает власть…); с другой стороны, нигилизм — показатель недостатка силы, способности вновь творчески поставить себе некую цель, некое “зачем”, — новую веру.

Максимума относительной силы он достигает как насилие, направленное на разрушение: как активный нигилизм.

Противоположностью его был бы усталый нигилизм, утративший наступательность; его знаменитейшая форма — буддизм как пассивный нигилизм, как знамение слабости: сила духа может быть так утомлена, истощена, что все дотоле существовавшие цели и ценности более не соответствуют ей и уже не вызывают веры к себе, — что синтез целей (на котором покоится всякая мощная культура) распадается и отдельные ценности восстают одна на другую (разложение), что только все утешающее, исцеляющее, успокаивающее, заглушающее выступает на передний план под разнообразными масками: религиозной или моральной, или политической, или эстетической и т.д.

24
Нигилизм есть вера не только размышления над “тщетностью” и не только вера в то, что все достойно гибели: он сам помогает делу, сам губит. Это, пожалуй, и не логично, но нигилист не верит в необходимость быть логичным… Это — состояние сильных умов и волей: таковым же невозможно остановиться на “нет”, как на отвлеченном приговоре, — “нет” как деяние вытекает из их природы. То, что приговором объявляется не имеющим права на существование, вслед затем действием приводится к несуществованию.

25
К генезису нигилиста: — Лишь поздно является мужество признать то, что, собственно говоря, уже знаешь. Только недавно признался я себе в том, что я до сих пор был в корне нигилистом: та энергия и беззаботность, с которой я успешно продвигался в своем нигилизме, заслоняли передо мной этот основной факт. Когда идешь к какой-нибудь цели, то кажется невозможным, чтобы бесцельность как таковая была твоим основным догматом.

26
Пессимизм людей энергии: “Зачем?”, являющееся после страшной борьбы, даже победы. Есть нечто в тысячу раз более важное, чем вопрос о том, хорошо ли нам или плохо — таков основной инстинкт всех сильных натур — а отсюда и отношение к вопросу о том, хорошо ли или плохо другим. Одним словом, возможна некая цель, ради которой без колебания приносят человеческие жертвы, идут на все опасности, берут на себя все дурное, даже худшее: великая страсть.

2. Дальнейшие причины нигилизма
27
Причины нигилизма:

Нет высшего вида человека, т.е. того, неисчерпаемая плодотворность и мощь которого поддерживала бы в человечестве веру в человека. (Достаточно припомнить, чем мы обязаны Наполеону: почти всеми высшими надеждами этого столетия).
Низший вид (“стадо”, “масса”, “общество”) разучился скромности и раздувает свои потребности до размеров космических и метафизических ценностей. Этим вся жизнь вульгаризируется: поскольку властвует именно масса, она тиранизирует исключения, так что эти последние теряют веру в себя и становятся нигилистами.
Все попытки измыслить более высокие типы потерпели неудачу (“романтика”; художник, философ; против попытки Карлейля придать им высшие моральные ценности).

Противоборство высшим типам как результат.

Падение и ненадежность всех высших типов. Борьба против гения (“народная поэзия” и т.д.). Сострадание к низшим и страждущим как масштаб величия души.

Нет философа, толкователя дела, не только излагателя его в другой форме.

28
Неполный нигилизм, его формы: мы живем среди них.

Попытки избегнуть нигилизма, не переоценивая бывших до сего времени в ходу ценностей; они приводят к обратному результату, обостряют проблему.

29
Способы одурманивать себя. — В глубине сердца не знать, где исход? Пустота. Попытка преодолеть это состояние опьянением: опьянение как музыка, опьянение как жестокость в трагическом самоуслаждении гибелью благороднейшего, опьянение как слепое и мечтательное увлечение отдельными личностями и эпохами (как ненависть и т.д.) — попытка работать, не задумываясь, как орудие науки; уметь находить себе ряд маленьких наслаждений, между прочим и в деле познания (скромность по отношению к самому себе); отказ от обобщений, относящихся к самому себе, возвышающийся до некоторого пафоса; мистика, сладострастное наслаждение вечной пустотой; искусство “ради него самого” (“le fait”), “чистое познание” как наркотики против отвращения к самому себе; кое-какая постоянная работа, какой-нибудь маленький глупый фанатизм; все средства вперемешку, болезнь, вызванная общей неумеренностью (распутство убивает удовольствие).

Слабость воли как результат.
Крайняя гордость и унижение от сознания своих мелких слабостей, ощущаемые благодаря контрасту.
30
Близится время, когда нам придется расплатиться за то, что целых два тысячелетия мы были христианами: мы потеряли устойчивость, которая давала нам возможность жить, — мы некоторое время не в силах сообразить, куда нам направиться. Мы стремглав бросаемся в самые противоположные оценки, с той степенью энергии, какую всегда возбуждала в человеке такая крайняя переоценка человека.

Теперь все насквозь лживо, все — “слово”, все спутано — или слабо, чрезмерно:

а) делается попытка некоторого рода земного решения вопроса, но в том же смысле, — в смысле конечного торжества истины, любви, справедливости (социализм: “равенство личности”);
b) равным образом делается попытка удержать моральный идеал (с предоставлением первого места неэгоистическому, самоотречению, отказу от воли);
c) делается даже попытка удержать “потустороннее”, хотя бы только как антилогический Х, но оно немедленно же истолковывается так, чтобы из него могло быть извлечено некоторого рода метафизическое утешение в старом стиле;
d) пытаются вывести из совершающегося наличность божественного водительства в старом стиле, награждающего, карающего, воспитывающего, ведущего к лучшему порядку вещей;
e) как и прежде верят в добро и зло: так что победа добра и уничтожение зла воспринимается как задача ( — это характерно для англичан: типичный случай — плоский ум Джона Стюарта Милля);
f) презрение к “естественности”, к вожделению, к ego; попытка понять даже высшую духовность и искусство как следствие отречения от своей личности и как desin teressement;
g) церкви предоставляется право все еще вторгаться во все существенные переживания и главные моменты в жизни отдельного лица, чтобы дать им освящение, высший смысл: мы все еще имеем “христианское государство”, “христианский брак”.

31
Бывали более мыслящие и более растворенные мыслью времена, чем наше: как, например, то время, когда выступил Будда; тогда сам народ, после столетий старых споров между сектами, в конце концов столь же заблудился в ущельях философских мнений и учений, как некогда европейские народа в тонкостях религиозной догмы. “Литература” и пресса всего менее могут соблазнить нас быть высокого мнения о “духе” нашего времени: миллионы спиритов и христианство с гимнастическими упражнениями, ужасающими по своему безобразию, характерному для всех английских изобретений, дают нам лучшие точки зрения.

Европейский пессимизм еще только при своем начале — свидетельство против него самого: — в нем еще нет той необычайной, исполненной тоски и стремления неподвижности взора, отражающего Ничто, которую он имел когда-то в Индии; в нем еще слишком много “деланного”, а не “соделавшегося”, слишком много пессимизма ученых и поэтов; мне кажется, что добрая часть в нем придумана и присочинена; “создана”, но не есть “первооснова”.

32
Критика бывшего до сих пор пессимизма. Отклонение эвдемонологических точек зрения как окончательного сведения к вопросу: какой это имеет смысл? — Редукция омрачения.

Наш пессимизм: мир не имеет всей той ценности, которую мы в нем полагали, — сама наша вера так повысила наши стремления к познанию, что мы не можем теперь не высказать этого. Прежде всего он является таким образом менее ценным: таким мы ощущаем его ближайшим образом, — только в этом смысле мы пессимисты, то есть поскольку мы твердо решили без всяких изворотов признаться себе в этой переоценке и перестать на старый лад успокаивать себя разными песнями и лгать себе всякую всячину.

Именно этим путем мы обретаем тот пафос, который влечет нас на поиски новых ценностей. In summa: мир имеет, быть может, несравненно большую ценность, чем мы полагали — мы должны убедиться в наивности наших идеалов и открыть, что мы, быть может, в сознании, что даем миру наивысшее истолкование, не придали нашему человеческому существованию даже и умеренно соответствующей ему ценности.

Что было обожествлено? — Инстинкты ценности, господствовавшие в общине (то, что делало возможным ее дальнейшее существование).

Что было оклеветано? — То, что обособляло высших людей от низших, стремления, разверзающие пропасти.

33
Причины появления пессимизма:

то, что самые могущественные и чреватые будущим инстинкты жизни до сих пор были оклеветаны, вследствие чего над жизнью нависло проклятие;
то, что возрастающая храбрость и все более смелое недоверие человека постигают неотделимость этих инстинктов от жизни и становятся лицом к лицу с жизнью;
то, что процветают только посредственности, вовсе не сознающие этого конфликта, что более одаренные, напротив, вырождаются, и как продукт вырождения восстанавливают против себя, — что, с другой стороны, посредственность, выставляя себя как цель и смысл жизни, вызывает негодование ( — что никто не может больше ответить на вопрос: “зачем?”);
то, что измельчание, чувствительность к страданию, беспокойство, торопливость, суета постоянно возрастают, что представление себе всей этой сутолоки, так называемой "Цивилизации", становится все легче, что единичные личности перед лицом этой ужасающей машины приходят в уныние и покоряются.
34
Современный пессимизм есть выражение современного мира, — не мира и бытия вообще.

35
“Преобладание страдания над удовольствием” или обратное (гедонизм): оба эти учения уже сами по себе указуют путь к нигилизму…

Ибо здесь в обоих случаях не предполагается какого-либо иного последнего смысла, кроме явления удовольствия или неудовольствия.

Но так говорит порода людей, уже не решающаяся более утверждать некую волю, намерение или смысл, — для всякого более здорового рода людей вся ценность жизни не определяется одною лишь мерою этих второстепенных явлений. Возможен был бы перевес страдания — и несмотря на это — могучая воля, утверждение жизни, потребность в этом перевесе.

“Не стоит жить”; “покорность”; “какую цель имеют эти слезы?” — вот бессильный и сентиментальный образ мышления. “Un monstre gai vaut mieux gu’un sentimental ennuyeux”.

36
Нигилист-философ убежден, что все совершающееся — бессмысленно и напрасно; между тем не должно быть бессмысленному и напрасному бытию. Но откуда это “не должно”? Откуда берется этот “смысл”, эта мера? — В сущности нигилист полагает, что лицезрение такого бесполезного, бесплодного бытия должно приводить философа в состояние неудовлетворенности, вызывать в нем чувство душевной пустоты и отчаяния. Такой вывод противоречит нашей утонченнейшей чувствительности, как философов. Это сводится в конце концов к следующей нелепой оценке: характер бытия должен доставлять удовольствие философу, раз это бытие желает быть таковым по праву…

Однако легко понять, что в пределах совершающегося удовольствие и неудовольствие могут иметь лишь смысл средств, — не говоря уже о том, что неизвестно еще, можем ли мы вообще усматривать “смысл”, “цель”, и не остается ли для нас неразрешимым вопрос о “бессмыслии” и о противоположности ему.

37
Развитие пессимизма в нигилизм. — Извращение ценностей. Схоластика ценностей. Отрешенные, идеалистические ценности вместо того, чтобы господствовать над действиями и руководить ими, обращаются с осуждением против действия.

Противопоставления, занявшие место естественных ступеней и рангов. Ненависть к иерархизму. Противопоставления соответствуют эпохе господства черни, ибо они общедоступней.

Отвергнутый мир противопоставляется искусственно воздвигнутому “истинному, ценному”. — Наконец, делается открытие, из какого материала был построен “истинный мир”: и нам остается один только “отвергнутый” мир, и это высшее разочарование ставится ему в счет его негодности.

Таким образом, налицо нигилизм: остались одни осуждающие оценки и ничего больше.

Из этого вытекает проблема силы и слабости:

слабые гибнут от этого;
более сильные уничтожают то, что еще оставалось целым;
сильнейшие преодолевают осуждающие оценки.
Все это вместе взятое и составляет трагическую эпоху.

3. Нигилистическое движение как выражение декаданса
38
В последнее время много злоупотребляли случайным и во всех отношениях неподходящим словом: везде говорят о “пессимизме”, идет борьба вокруг вопроса, на который должны найтись ответы, кто прав — пессимизм или оптимизм.

Не было понято то, что, казалось, лежало как на ладони, а именно: что пессимизм не проблема, а симптом, — что это название следует заменить “нигилизмом”, — что вопрос о том, что лучше, — бытие или небытие, сам по себе уже болезнь, признак падения, идиосинкразия.

Нигилистическое движение есть лишь выражение физиологического декаданса.

39
Следует понять. Что всякого рода упадок и заболевание непрестанно принимали участие в работе создания общих оценок; что в получивших господство оценках декаданс достиг даже некоторого перевеса; что нам приходится бороться не только против реальных последствий всяческого современного ужаса вырождения, но что и весь дотоле проявившийся декаданс еще не сыграл своей роли, то есть продолжает жить. Подобное общее отклонение человечества от своих коренных инстинктов, подобный общий декаданс в деле установления ценностей есть вопрос par excellence, основная загадка, которую задает философу животное — “человек”.

40
Понятие “декаданса”. Отпадение отдельных частей, упадок, отброс — сами по себе еще не заслуживают осуждения: это необходимое следствие жизни, жизненного роста. Появление декаданса так же необходимо, как любое восхождение и поступательное движение в жизни: не в нашей власти устранить его. Разум хочет, напротив — чтобы за ним было признано его право.

Позор для всех социалистических систематиков, что они думают, будто возможны условия и общественные группировки, при которых не будут больше расти пороки, болезни, преступления, проституция, нужда… Но ведь это значит осудить жизнь… Не в воле общества оставаться молодым. И даже в полном своем расцвете оно выделяет всякую нечистоту и отбросы. Чем решительнее и отважнее действует общество, тем богаче оно неудачами и неудачниками, тем ближе оно к своему падению… От старости не спасешься учреждениями. И от болезни также. И от порока.

41
Основной взгляд на существо декаданса: то, в чем доныне видели его причины, представляет его следствия.

Это изменяет всю перспективу моральной проблемы.

Вся этическая борьба против порока, роскоши, преступлений, даже против болезни, представляется наивностью, оказывается излишней: — нет “исправления” (против раскаяния).

Сам декаданс не есть что-то, с чем нужно бороться: он абсолютно необходим и присущ всякому народу и всякой эпохе. С чем нужно всеми силами бороться — это с занесением заразы в здоровые части организма.

Делается ли это? Делается как раз противоположное. Гуманность об этом только и заботится.

— В каком отношении к этому основному биологическому вопросу стоят нынешние высшие ценности? Философия, религия, искусство и т.д.

(Средства лечения: напр., милитаризм, начиная с Наполеона, который в цивилизации видел своего естественного

42
Те, что доныне считалось причиною вырождения, есть следствие его.

Но так же и то, что почиталось лекарством от вырождения, — только паллиатив против некоторых действий его: излечившиеся суть только особый тип выродившихся.

Следствия декаданса: порок — порочность; болезнь — болезненность; преступление — преступность; целибат — бесплодие; истерия — ослабление воли; алкоголизм; пессимизм; анархизм; распутство (также и духовное); клеветники; люди, роющие подкопы; сомневающиеся во всем; разрушители.

43
К понятию “декаданса”.

Скепсис есть одно из следствий декаданса; также и распутство мысли.
Порча нравов есть следствие декаданса (слабость воли, потребность сильных возбудительных средств…).
Методы лечения, психологическое и моральное, не меняют хода декаданса, не задерживают его: действие их физиологически сводится к нулю: сознание величайшей ничтожности этих мнимых “реактивов”; они суть формы наркоза против некоторых роковых явлений — следствий; они не изгоняют тлетворный элемент; часто они являются героическими попытками свести к нулю декадента, довести до minimum’a приносимый вред.
Нигилизм не есть причина, а лишь логика декаданса.
“Хороший” и “дурной” суть только два типа декаданса: они неразрывны во всех основных феноменах.
Социальный вопрос есть следствие декаданса.
Болезни, и прежде всего болезни нервов и головы, суть показатели того, что отсутствует сила самосохранения, свойственная сильной натуре; за это говорит и крайняя возбудимость, вследствие которой удовольствие и неудовольствие становится первенствующей проблемою.
44
Наиболее распространенные типы декаданса:

веря, что берут лекарства, избирают то, что ускоряет процесс истощения — сюда относится христианство (чтобы назвать самый примечательный случай ошибки инстинкта): сюда же относится и “прогресс”; —
утрачивается сила сопротивления раздражениям, — случай определяет собою все; переживания огрубляются, преувеличиваются до “чудовищных размеров”…, “обезличивание”, разложение воли — сюда относится целый род морали, — альтруистическая мораль, та, которая толкует о сострадании; наиболее существенное в ней — слабость личности, вследствие чего эта личность созвучна и подобно чрезмерно натянутой струне дрожит непрерывно… крайняя возбудимость…
смешиваются причина и следствие: в декадансе не видят физиологического феномена, и в его следствиях усматривают истинную причину плохого самочувствия; — сюда относится вся религиозная мораль…
жаждут такого состояния, в котором нет больше страдания: жизнь фактически воспринимается как причина всякого зла, — бессознательные состояния (сон, потеря сознания) оцениваются несравненно выше сознательных; отсюда некоторая методика…
45
К гигиене “слабых”. — Все, что делается в состоянии слабости, терпит неудачу. Мораль: ничего не делать. Но в том-то и беда, что именно сила отложить всякое делание, не реагировать, под влиянием слабости пришла в наиболее болезненное стояние; что мы всего скорее, всего слепее реагируем именно тогда, когда совсем не следовало бы реагировать…

Сила какой-либо натуры сказывается в задерживании реакции, в некоторой отсрочке ее; известного рода также свойственна такой натуре, как слабости — связанность противодействия, внезапность, незадерживаемость “действия”…. Воля слаба: и рецепт, как охранить себя от глупостей, был бы — иметь сильную волю и ничего не делать — contradictio. Тут — известное саморазрушение, инстинкт сохранения скомпрометирован… Слабый вредит сам себе… Это — тип декаданса.

Действительно мы встречаем огромное размышление над практическими приемами усвоения бесстрастия. Инстинкт в данном случае на верном пути, поскольку ничего не делать полезнее, чем делать что попало…

Вся практика орденов, отшельников, философов, факиров внушена той правильной оценкой, что известный род людей приносит себе, пожалуй, больше всего пользы, когда ставит себе возможно больше препятствий к действию.

Облегчающие меры: абсолютное послушание, машинальная деятельность, разобщение с людьми и вещами, вызывающими к немедленной решимости к действию.

46
Слабость воли: тут сравнение, которое может ввести в заблуждение. Ибо нет никакой воли, и, следовательно, нет ни сильной, ни слабой воли. Множественность и разорванность инстинктов, недостаток объединяющей их системы проявляется как “слабая воля”; координация же их под властью одного из них действует как “сильная воля”; в первом случае — колебание и недостаток устойчивости; во втором — ясность и определенность направления.

47
Наследственна не болезнь, а болезненность; бессилие в сопротивлении опасным и вредным нашествиям и т.д.; надломленная сила противодействия; выражаясь морально: покорность и смирение перед врагом.

Я спрашивал себя, нельзя ли сравнить все эти высшие ценности бывшей доныне в ходу философии, морали и религии с ценностями ослабших, душевнобольных и неврастеников: они являют, хотя и в более слабой степени, то же зло…

Ценность всех болезненных состояний заключается в том, что они показывают как бы в увеличительное стекло известные нормальные, но в нормальном виде плохо различимые состояния.

Здоровье и болезнь не разнятся одно от другого по существу, как думают древние врачи и теперь еще некоторые современные практиканты. Не следует делать из них различные принципы и сущности, которые ссорились бы из-за живого организма и делали бы его местом своей борьбы. Это глупость и пустая болтовня, ни к чему не пригодные. Фактически между этими двумя родами существования есть только различие в степени: преувеличения, диспропорция, дисгармония в соотношениях нормальных феноменов и представляют болезненное состояние (Клод-Бернар).

Поскольку “зло” может быть рассматриваемо как преувеличение, дисгармония, диспропорция, постольку “добро” может быть предохраняющей диетой против опасности впасть в преувеличение, дисгармонию и нарушение пропорций.

Наследственная слабость как господствующее чувство: причина высших ценностей.

NB. Слабости желают: почему? В большинстве случаев потому, что слабы в силу необходимости.

— Ослабление как задача: ослабление желаний, ощущений радости и неудовольствия, воли к власти, к чувству гордости, к желанию иметь и иметь как можно больше; ослабление как смирение; ослабление как вера; ослабление как отвращение и стыд перед всем естественным; как отрицание жизни, как болезнь и обычная слабость… ослабление как отказ от мести, от сопротивления, от вражды и гнева.

Неверный прием в лечении: стремятся победить слабость не посредством systeme fortifiant, но посредством какого-то оправдывания и морализирования: т.е. какого-то толкования…

Смешение двух совершенно разных состояний: напр., спокойствия силы, которое в сущности есть воздержание от реакций (тип богов, которых ничто не трогает), и спокойствие истощения, — тупость, доходящая до анестезии. Все философско-аскетические приемы стремятся ко второму, но подразумевают в сущности первое, ибо они приписывают достигнутому состоянию такие свойства, как если бы было достигнуто божественное состояние.

48
Опаснейшее недоразумение. Существует понятие, которое, по видимому, не допускает смешения, двоякого толкования: это истощение. Оно может быть наследственно, и в том, и в другом случае оно меняет аспект вещей, ценность вещей…

В противоположность тому, кто из обилия, которое он являет собою и сам ощущает, помимо воли своей отдается вещам, и видит их полнее, могущественнее, чреватее будущим, — тому, кто во всяком случае может дарить, — истощенный умаляет, загрязняет все, что он видит, — он роняет ценность: он вреден…

Относительно этого, кажется, не может быть ошибки; между тем в истории мы видим тот ужасающий факт, что истощенных всегда смешивали с преисполненными жизнью, а преисполненных жизнью — с вреднейшими.

Оскудевший жизнью, слабый, еще более обедняет жизнь: богатый жизнью, сильный, обогащает ее. Первый является паразитом ее, второй — одаряет ее… Как же тут возможно смешение?..

Когда истощенный выступал с видом высшей активности и энергии (в моменты, когда вырождение вызывало эксцесс духовного или нервного раздражения), тогда его смешивали с богатым… Он возбуждал страх… Культ слабоумного совпадает всегда с культом богатого жизнью, могучего. Фанатик, одержимый, религиозный эпилептик, все эксцентричные воспринимались как высшие типы могущества, как боговдохновенные.

Такого рода сила, которая возбуждает страх, почиталась по преимуществу божественной: здесь был источник авторитета, ее истолковывали как мудрость, в ней видели, искали мудрость… Из этого развилась, почти везде, воля к “обожествлению”, т.е. к типичному вырождению духа, тела и нервов: попытка найти путь к высшему виду бытия. Довести себя до болезни — это значило стать сильнее, сверхчеловечнее, ужаснее, мудрее. Воображали себя, благодаря этому, настолько богатыми мощью, чтобы отдавать часть ее. Повсюду, где люди боготворили, они искали кого-нибудь, кто мог бы отдавать.

В этом случае источником заблуждения является хорошо известное состояние опьянения. Это последнее в высшей степени увеличивает чувство мощи, а следовательно, рассуждая наивно, и самую мощь. На высшей ступени власти должен был стоять самый опьяненный, экстатик (есть две исходных точки опьянения: необычайная полнота жизни и состояние болезненного питания мозга).

49
Приобретенное, а не унаследованное истощение:

недостаточность питания, часто от неведения в этом вопросе, напр. у ученых;
преждевременное эротическое развитие: по преимуществу, бич французской молодежи, особенно парижан, вступающих из лицеев в жизнь уже развращенными и загрязненными и уже не могущих вырваться из цепи позорных склонностей, жалких и презренных в собственных своих глазах — невольников галеры при всей их утонченности ( — впрочем, в большинстве случаев это уже симптом расового и фамильного декаданса, как всякая гипертрофированная чувствительность; сюда же следует отнести заразу, исходящую из среды; слепое подчинение влиянию среды также относится к декадансу);
алкоголизм, не как инстинкт, а как привычка, тупое подражание, трусливое или тщеславное приспособление к царящему режиму: — Какое благодеяние — еврей среди немцев! О, сколько тупости, о, эти льняные головы, эти голубые глаза; отсутствие esprit в лице, словах, манерах, это ленивое потягивание, эта немецкая потребность в отдыхе, происходящая не от переутомления в работе, а от отвратительной возбужденности и перевозбужденности алкоголем…
50
Теория истощения. Порок, душевные больные (ср. артистов…), преступники, анархисты — все это не угнетенные классы, но отбросы всех классов бывшего до сих пор общества…

Усмотрев, что все наши сословия и состояния проникнуты этими элементами, мы поняли, что современное общество — не “общество”, не “тело”, но больной конгломерат чандалы — общество, утратившее силу извергать из себя вредные ему элементы.

Насколько от совместной жизни в течение долгих столетий болезненность проникает все глубже:

современная добродетель
современная духовностькак формы болезни
наша наука

51
Состояние испорченности. Понять взаимную связь всех форм испорченности; к при этом не забыть христианской испорченности (Паскаль как тип); равным образом социалистически-коммунистической испорченности (она следствие христианской; с естественнонаучной точки зрения высшая концепция общества у социалистов представляется низшей в иерархии обществ); испорченность “потусторонности”, как будто кроме действительного мира, мира становления, есть еще мир сущего.

Здесь не должно быть никакого соглашения: здесь надо вычищать, уничтожать, вести войну — нужно еще поизвлечь отовсюду христиански-нигилистический масштаб оценки и бороться с ним под всякой маской; так например: из теперешней социологии, из теперешней музыки, из теперешнего пессимизма (все формы христианского идеала ценности).

Либо то, либо другое истинно; быть истинным значит в данном случае способствовать повышению типа “человек”.

Священники, пастыри душ как негодные, недостойные формы существования. Все воспитание до сих пор беспомощно, неустойчиво, лишено надлежащей опоры и веса, носит на себе следы противоречия ценностей.

52
Не природа безнравственна, когда она без сострадания относится к дегенератам: наоборот, рост физиологического и морального зла в человеческом роде есть следствие болезненной и противоестественной морали. Чувствительность большинства людей болезненна и неестественна.

От чего зависит, что человечество испорчено в моральном и физиологическом отношении? — Тело гибнет, когда поражен какой-либо орган. Право альтруизма нельзя сводить на физиологию; столь же мало можно это делать и по отношению к праву на помощь, на одинаковую участь: это все премии для дегенератов и убогих.

Нет солидарности в обществе, где имеются неплодотворные, непродуктивные и разрушительные элементы, которые к тому же дадут еще более выродившееся, чем они сами, потомство.

53
Существует глубокое и совершенно неосознанное влияние декаданса даже на идеалы науки: вся наша социология служит доказательством этого положения. Ей можно поставить в упрек, что она знакома по опыту только с формой упадочного общества и неизбежно осуждена принимать свои собственные упадочные инстинкты за норму социологического суждения.

Клонящаяся к упадку жизнь современной Европы формулирует в них свои собственные идеалы: и все они разительно похожи на идеалы старых, отживших рас.

Поэтому стадный инстинкт, завоевавший теперь верховенство, представляет нечто в корне отличное от инстинкта аристократического общества: от ценности единиц зависит то или другое значение суммы… Вся наша социология не знает другого инстинкта, кроме инстинкта стада, т.е. суммированных нулей, где каждый нуль имеет “одинаковые права”, где считается добродетелью быть нулем…

Оценка, с которой в настоящее время подходят к различным формам общества, во всех отношениях сходна с той, по которой миру придается большая ценность, чем войне, но это суждение антибиологично, оно само порождение декаданса жизни… Жизнь есть результат войны, само общество средство для войны… Господин Герберт Спенсер как биолог, декадент, таковым же он является и как моралист (он видит в победе альтруизма нечто желательное!!!).

54
Мне посчастливилось после целых тысячелетий заблуждений и путаницы снова найти дорогу, ведущую к некоторому “да” и к некоторому “нет”.

Я учу говорить “нет” всему, что ослабляет, что истощает…

Я учу говорить “да” всему, что усиливает, что накопляет силы, что оправдывает чувство силы.

До сих пор никто не учил ни тому, ни другому: учили добродетели, самоотречению, состраданию, учили даже отрицанию жизни. Все это суть ценности истощенных.

Долгое размышление над физиологией истощения обратило меня к вопросу о том, насколько суждения истощенных проникли в мир общих ценностей.

Достигнутый мною результат был до невероятности неожиданным — даже для меня, успевшего освоиться уже не с одним чуждым миром: я открыл, что все высшие ценности, все, господствующие над человечеством — могут быть сведены к оценкам истощенных.

Из-под священных имен извлек я разрушительные тенденции: Богом назвали то, что ослабляет, учит слабости, заражает слабостью… я открыл, что “хороший человек” есть форма самоутверждения декаданса.

Ту добродетель, о которой еще Шопенгауэр учил как о высшей, единственной и истинной и основной добродетели, — именно ее, это сострадание, признал я более опасною, нежели любой порок. Решительно идти наперекор родовому подбору и очищению вида от элементов упадка — вот что доныне считалось добродетелью par excellence…

Следует чтить рок, говорящий слабому: “погибни!..”

Богом назвали противление року, порчу и разложение человечества… Не должно произносить всуе имя Божие…

Раса испорчена не пороками своими, а неведением; она испорчена, потому что она истощение восприняла не как истощение: ошибки в физиологии суть, причина всех зол.

Добродетель есть наше великое недоразумение.

Проблема: как истощенные достигли того, чтоб стать законодателями ценностей. Или иначе: как достигли власти те, которые последние? Как инстинкт зверя-человека стал вверх ногами?

4. Кризис: нигилизм и идея “возвращения”
55
Крайние позиции сменяются не более умеренными, а опять же крайними, но обратными. Поэтому вера в абсолютную имморальность природы, в бесцельность и в бессмысленность — психологически необходимый эффект, наступающий, когда утрачивается вера в Бога и нравственные основы миропорядка. Нигилизм возникает не потому, что отвращение к жизни теперь сильнее, чем было раньше, но потому, что вообще является сомнение в том, чтобы зло или даже жизнь могли иметь какой-либо “смысл”. Одна интерпретация погибла: но так как она считалась единственной интерпретацией, то нам и кажется ныне, будто нет никакого смысла в жизни вообще, будто все напрасно.

Однако остается еще доказать, что это “напрасно” определяет характер вашего нынешнего нигилизма. Недоверие к нашей прежней оценке ценностей вырастает до вопроса: “не служат ли все “ценности” приманкой, затягивающей комедию, но ни в каком случае не приводящей ее к какому-либо разрешению?” Длительность существования, при наличности этого “напрасно”, без цели и без смысла, — вот наиболее парализующая мысль, особенно тогда, когда человек понимает, что над ним издеваются и все же не имеет силы оградить себя от этого.

Продумаем эту мысль в самой страшной ее форме: жизнь, как она есть, — без смысла, без цели, но возвращающаяся неизбежно, без заключительного “ничто”: “вечный возврат”.

Эта самая крайняя форма нигилизма: “ничто” (“бессмысленное”) — вечно.

Европейская форма буддизма: энергия знания н силы принуждает к такой вере. Это самая научная из всех возможных гипотез. Мы отрицаем конечные цели: если бы существование имело такую цель, -она должна была бы быть уже достигнута.

Становится понятным, что здесь налицо стремление создать противоположение пантеизму, ибо: “все совершенно, божественно, вечно” также навязывает веру в “вечный возврат”. Вопрос в том: стало ли невозможным вместе с моралью и это пантеистическое “да”, обращенное ко всем вещам? В сущности ведь преодолен только моральный Бог. Есть ли смысл представлять себе бога “по ту сторону добра и зла”? Возможен ли пантеизм в таком смысле? Можно ли, изгнав из процесса представление цели, несмотря на это, все же говорить “да” процессу? — Это было бы так только в том случае, если бы в пределах самого процесса, в каждое мгновение его, что-нибудь достигалось — и всякий раз одно и то же. Спиноза достиг такой утверждающей точки зрения, поскольку каждое мгновение имеет свою логическую необходимость: и он, с заложенным в основе его существа логическим инстинктом, торжественно приветствовал такой миропорядок.

Но его случай — только частный случай. Всякая коренная особенность, лежащая в основе всего совершающегося и проявляющаяся во всем совершающемся, должна была бы побудить человека, осознавшего его как свою собственную особенность, торжественно благословить каждый миг мирового существования. Тогда все дело заключалось бы в том, чтобы радостно признать в себе самом благой и ценной эту свою особенность.

Мораль предохраняла от отчаяния и прыжка в “ничто” жизнь людей и сословий, притесняемых и угнетаемых именно людьми; ибо бессилие перед людьми, а не перед природой, вызывает наиболее отчаянное озлобление к жизни. Мораль относилась к властителям, насильникам, вообще к “господам”, как к врагам, против которых должно защитить обыкновенного человека, т.е. прежде всего поднять в нем мужество и силу. Мораль, следовательно, учила глубже всего ненавидеть и презирать то, что составляет характернейшую особенность властителей: их волю к власти. Эту мораль отменить, отвергнуть, разложить — значило бы в обратном смысле ценить и воспринимать этот столь ненавидимый инстинкт. Если бы страдающий, угнетенный человек потерял веру в свое право презирать волю к власти, он вступил бы в полосу самого безнадежного отчаяния. Но это было бы только в том случае, если бы эта черта лежала в самом существе жизни, если бы выяснилось, что даже под личиной воли к морали скрывается только “воля к власти”, что сама его ненависть и презрение тоже особая “мощь-воля”. Угнетенный понял бы, что он стоит на одной почве со своим угнетателем и что перед ним у него нет никакого преимущества, никаких прав на высшее низложение.

Скорее наоборот! Жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени власти, если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти. Мораль ограждала неудачников, обездоленных от нигилизма, приписывая каждому бесконечную ценность, метафизическую ценность, и указуя место в порядке, не совпадающем ни с мирской властью, ни с иерархией рангов, она учила подчинению, смирению и т.д. Если предположить, что вера в эту мораль погибнет, то неудачники утратят свое утешение и погибнут.

Гибель принимает здесь форму самообречения на гибель, в виде инстинктивного подбора всего того, что должно губить. Вот симптомы этого саморазрушения неудачников: самовивисекция, отравление, опьянение, романтика — и прежде всего — инстинктивное побуждение к поступкам, вызывающим смертельную вражду со стороны имеющих власть (как бы воспитание себе самому палачей), воля к разрушению как воля еще более глубоко заложенного инстинкта, инстинкта саморазрушения, устремления в “ничто”.

Нигилизм как симптом того, что неудачникам нет больше утешения, что они уничтожают, чтобы быть уничтоженными, что они, оторвавшись от морали, не имеют больше оснований “покоряться своей судьбе”, что они становятся на почву противоположного принципа и со своей стороны также хотят власти, принуждая властвующих быть их палачами. Это и есть европейская форма буддизма, осуществление “нет” после того, как всякое существование потеряло свой “смысл”.

“Нужда” между тем не возросла: наоборот “Бог, мораль, смирение” служили средствами исцеления в самые страшные и бедственные времена: активный нигилизм выступает при сравнительно более благоприятно сложившихся условиях. Уже самое преодоление морали предполагает довольно высокий уровень духовной культуры; а она, в Свою очередь, предполагает относительное благополучие. Известная духовная усталость, путем продолжительной борьбы философских мнений, доведенная до безнадежнейшего скептицизма по отношению к философии, указывает также отнюдь не на низкий уровень этих нигилистов. Стоит только вспомнить о той обстановке, в которой выступил Будда. Учение о вечном возвращении должно было бы иметь некоторые научные предпосылки (подобно тому, как их имело учение Будды, — напр., понятие причинности и т.д.).

Что же означает теперь: “неудачник”? Прежде всего физиологическую неудачу, а уже не политическую. Самый нездоровый род людей в Европе (во всех сословиях) — почва для этого нигилизма: они воспримут веру в вечное возвращение как проклятие; и пораженный этим проклятием человек не остановится ни перед какими действиями: не пассивно сгинуть, но довести до гибели все, что в такой степени бессмысленно и бесцельно, — хотя в сущности это только род судороги, слепого бешенства, при сознании, что все уже било от вечности, все — вплоть до этой самой минуты нигилизма и страсти разрушения. Ценность такого кризиса в том, что он очищает, что он сводит вместе родственные элементы, которые взаимно губят друг друга, в том, что он людям противоположного образа мыслей указывает на общие задачи; обнаруживая и среди них более слабых и менее уверенных, он этим создает особую иерархию сил с точки зрения здоровья: признавая повелевающих — повелевающими, подчиняющихся — подчиняющимися, конечно оставляя в стороне все существующие общественные группировки.

Кто же окажется при этом самыми сильными? Самые умеренные, те, которые не нуждаются в крайних догматах веры, те, которое не только допускают добрую долю случайности, бессмысленности, но и любят ее, те, которые умеют размышлять о человеке, значительно ограничивая его ценность, но не становясь однако от этого ни приниженными, ни слабыми: наиболее богатые здоровьем, те, которые легче переносят всякие невзгоды, и поэтому их не слишком боятся — люди, уверенные в своей силе и сознательной гордостью олицетворяющие достигнутую человеком мощь.

Каковы были бы мысли такого человека о вечном возвращении?

56
Периоды европейского нигилизма

Период неясности: всевозможные попытки сохранить старое, не упуская вместе с тем нового.

Период ясности: окончательно понято, что старое и новое в основе противоположны друг другу, ибо старые ценности порождены исходящей жизнью, а новые — восходящей, что все старые идеалы суть идеалы враждебной жизни (т.е. вызванные декадансом и сами обусловливающие его, хотя и разряженные в пышный праздничный убор морали). Мы понимаем старое и далеко недостаточно сильны для нового.

Период трех великих аффектов: презрения, сострадания и разрушения.

Период катастрофы: распространение учения, которое просеивает людей, учения… побуждающего слабых к решимости, а также и сильных.

II. К ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОГО НИГИЛИЗМА

57
Друзья мои, нам туго приходилось, когда мы были молоды: мы страдали от самой молодости, как от тяжелой болезни. В этом виновато время, в которое мы заброшены — время большого внутреннего упадка и распадения, которое всеми своими слабостями и даже лучшей своей силой противоборствует духу молодости. Распадение, следовательно неопределенность, свойственны этому времени: нет ничего, что бы стояло на ногах крепко, с суровой верой в себя: живут для завтрашнего дня, ибо послезавтра сомнительно. Все на вашем пути скользко и опасно, и при этом лед, который нас еще держит, стал таким тонким; мы все чувствуем теплое и грозящее дыхание оттепели — там, где мы еще ступаем, скоро нельзя будет проходить никому!

58
Если это не столетие упадка и постепенно убывающей жизненной силы, то это по меньшей мере столетие необдуманных и произвольных попыток; и весьма вероятно, что от чрезмерного числа неудачных опытов получится некоторое общее впечатление как бы упадка; а, может быть, и на самом деле это — упадок.

59
К истории современного омрачения.
Государственные кочевники (чиновники и т.д.): нет “родины”.
Падение семьи.
“Хороший человек” как симптом изнеможения.
Справедливость как воля к власти (воспитание).
Половая похотливость и невроз.
Черная музыка: — куда девалась настоящая музыка?
Анархист.
Презрение к людям, отвращение.
Глубочайшее различение: имеет ли творческий характер голод как преизбыток? Первый создает идеалы романтики. — Северная неестественность. Потребность в Alcoholica; “нужда” рабочего сословия.
Философский нигилизм.

60
Медленное выступление вперед и подъем средних и низших состояний и сословий (в том числе низших форм духа и тела), которое уже в значительной мере было подготовлено французской революцией, но которое и без революции не замедлило бы проложить себе дорогу, — в целом приводит, таким образом, к перевесу стада над всеми пастухами и вожатыми.

Омрачение духа (совместное существование стоической и фривольной видимости счастья, свойственной благородным культурам, встречается все реже, многие страдания становятся заметными и высказываются там, где прежде их переносили и скрывали);
моральное лицемерие (способ выдвинуться своей моралью, но путем проявления стадных добродетелей: сострадания, заботливости о других, умеренности, а не тех, которые признаются и ценятся вне стадности);
действительное сострадание и сорадование в больших размерах (радость близкого общения с большим числом себе подобных, свойственное всем стадным животным — “чувство общественности”, “отечество”, — словом, все то, при чем не принимается в соображение индивид.
61
Наше время с его стремлением как-нибудь помочь случайным нуждам, предупредить их и вообще своевременно устранить неприятные возможности, есть время бедных. Наши “богатые” — вот самые бедные! Коренная цель всякого богатства забыта!

62
Критика современного человека. — “Человек добр, но только испорчен и соблазнен дурными установлениями (тиранами и попами); разум как авторитет; история как преодоление ошибок; будущее как прогресс; христианское государство (“Господь сил”); христианское отношение полов (или брак); царство “справедливости” (культ “человечества”); “свобода”.

Романтическая поза современного человека: — благородный человек (Байрон, Виктор Гюго, Жорж Санд); — благородное негодование; — освящение страстью (как подлинною “природою”); — защита угнетенных и обездоленных как девиз историков и романистов;

— стоики долга; — “самоотречение” как искусство и познание; — альтруизм как наиболее изолгавшаяся форма эгоизма (утилитаризм), сентиментальный эгоизм.

Это все — восемнадцатый век. Напротив, то, что мы от него не унаследовали, — это l’insouciance, веселость, изящество, ясность ума; темп духа изменился; наслаждение духовною ясностью и тонкостью уступило место наслаждению красками, гармонией, массой, реальностью и т.д. Сенсуализм в духовном. Словом, это восемнадцатый век Руссо.

63
В общем счете в нашем современном человечестве гуманность достигла огромных размеров. То, что это обычно не ощущается, может само по себе служить доказательством справедливости сказанного: мы стали столь чувствительны к мелким невзгодам, что проявляем несправедливость в оценке достигнутого нами.

При этом не следует упускать из виду значительное влияние декаданса и то, что наш мир, если смотреть на него такими глазами, должен казаться плохим и жалким. Но эти глаза во все времена видели одно и то же:

некоторую перевозбужденность даже морального чувства;
ту долю озлобления и омрачения, которую пессимизм приносит в суждения.
И то, и другое вместе дали перевес противоположному представлению, а именно: что в деле нашей морали не все обстоит благополучно.

Факт существования кредита, всей мировой торговли, установления постоянных сношений, — во всем этом выражается необычайно благосклонное доверие к человеку… Этому же способствует.

освобождение науки от моральных и религиозных целей: весьма хороший признак, но в большинстве случаев ложно понимаемый.
Я пытаюсь на свой лад оправдать историю.

64
Второй буддизм. Предвестья его: Распространение сострадания. Духовное переутомление. Сведение проблем к вопросам удовольствия и неудовольствия. Военное величие и слава, возбуждающие соответствующую реакцию. Равным образом национальные отграждения, вызывающие некоторое обратное движение к сердечному “братству”. Невозможность для религии работать даже при посредстве догматов и басен.

Этой буддийской культуре положит конец нигилистическая катастрофа.

65
Всего глубже подорваны в наше время инстинкт и воля традиции: все установления, обязанные своим происхождением этому инстинкту, противоречат вкусу современного человека… Что бы не делали и не думали ныне, во всем преследуют в сущности только одну цель: с корнем вырвать эту склонность к преданию, к преемственности. В традиции видят тяжкую неизбежность: ее изучают, признают (как “наследственность” — ), но не хотят ее. Напряжение воли, направленное на далекое грядущее, подбор условий и оценок, дающих власть над сотнями лет вперед — все это в высшей степени несовременно. Отсюда следует, что характер нашей эпохи определяется дезорганизующими принципами.

66
“Будьте просты”, — вот требование, которое, обращенное к нам, сложным и непостижимым испытателям утроб, является просто глупостью… Будьте естественны! Хорошо, ну а если мы по существу “неестественны”?

67
В былое время средствами, имевшими своею целью создание, через длинный ряд поколений, однородных устойчивых существ, являлись: не подлежащее отчуждению земельное владение, уважение к старейшим (источник веры в богов и героев, как предков).

Теперь раздробление земельной собственности объясняется противоположной тенденцией. Газета заменила ежедневные молитвы. Железная дорога, телеграф. Централизация огромной массы разнообразных интересов в одной душе, которая при этих условиях должна отличаться большой силой и способностью к превращениям.

68
Почему все становится комедиантством. — Современному человеку недостает верного инстинкта (следствие долгой однообразной формы деятельности для каждого рода людей); неспособность создать что-либо совершенное есть прямое следствие этого: — отдельный человек не в силах наверстать того, что ему не дала школа.

Чем вызывается к жизни мораль, законодательство: глубоким инстинктивным чувством того, что лишь благодаря автоматизму возможно совершенство в жизни и творчестве…

Но ныне мы достигли противоположной точки, мы хотели достигнуть ее, а именно — крайней сознательности, самопостижения человека и истории, благодаря этому на практике мы все дальше от совершенства в своем бытии, делании, воле: самая наша жажда, наша воля к познанию есть симптом безмерного декаданса. Мы стремимся к противоположности того, чего хотят сильные расы, сильные натуры — постижение есть конец…

Что наука возможна, в том смысле, как она процветает ныне, — это доказательство того, что все элементарные инстинкты — инстинкты самозащиты и самоограждения — более не действуют в жизни. Мы больше не собираем, мы расточаем то, что накоплено нашими предками, — и это верно даже в отношении к тому способу, каким мы познаем.

69
Нигилистическая черта:

a. в естественных науках (“отсутствие смысла” — ) каузализм, механизм. “Закономерность” — переходная ступень, остаток старины;
b. равным образом в политике: человек утратил веру в свое право, невинность; царит лганье, служение минуте;
c. равным образом и в народном хозяйстве: уничтожение рабства, отсутствие искупающего сословия, оправдателя, — появление и рост анархизма. “Воспитание”?
d. равным образом в истории: фатализм, дарвинизм; последние попытки истолковать ее с помощью понятий разума и божественности потерпели неудачу. Сентиментальность по отношению к прошлому; биография представляется чем-то нестерпимым! (Феноменализм и здесь: характер как маска; событий нет.)
e. равным образом в искусстве: романтика и реакция против нее (отвращение к романтическим идеалам и лжи). Последняя — моральна, как чувство большей правды, но пессимистична. Чистые “артисты” (равнодушны к содержанию). (Психология исповедален и пуританская психология, — две формы психологической романтики; ее прямая противоположность — попытка чисто артистически отнестись с “человеку”, но и тут еще нет решимости на установление обратной оценки!)

70
Против учения о влиянии среды и внешних причин: — внутренняя сила бесконечно важнее; многое, что представляется влиянием извне, в сущности есть только приспособление этой внутренней силы к окружающему. Совершенно тождественные среды могут получить прямо противоположное толкование и быть использованы в противоположном смысле: фактов не существует. Гений не может быть объяснен из подобных условий возникновения.

71
“Современность”, изображенная в образе питания и усвоения пищи.

Чувствительность несказанно обострена (под моралистическими прикрасами: увеличение сострадания); количество разрозненных впечатлений больше чем когда либо: космополитизм языков, литератур, газет, форм, вкусов, даже пейзажа. Темп этого потока — prestissimo; впечатления смывают одно другое; инстинктивно остерегаешься воспринимать что-либо, воспринимать глубоко, “переваривать” — отсюда как результат ослабление пищеварительной силы. Происходит известного рода приспособление к этому перегружению впечатлениями: человек отлучается от активности — все сводится к реагированию на внешние раздражения. Он расходует свою силу частью на усвоение, частью на самооборону, частью на борьбу. Глубокое ослабление самопроизвольности: историк, критик, аналитик, толкователь, наблюдатель, коллекционер, читатель — все “реактивные” таланты; все — наука).

Искусственное уподобление своей природы “зеркалу”: есть интересы, но только не проникающие далее эпидермы; принципиальная холодность, уравновешенность, строго поддерживаемая низкая температура непосредственно под топким верхним слоем, на котором есть тепло, движение, “буря”, игра волн.

Противоположность между внешней подвижностью и некоторым отяжелением и утомлением в глубине.

72
Куда можно отнести наш современный мир: к эпохам истощения или эпохам наслаждения? — Его многообразие и беспокойность обусловлены высшей формой сознательности.

73
Переутомление, любопытство и сочувствие — наши современные пороки.

74
К характеристике “современности”. — Пышный расцвет промежуточных форм; убыль типов; разрыв с традицией, со школами; господство инстинктов (подготовление высокой философской оценкой бессознательного), последовавшее за ослаблением силы воли, — волнение целей и средств…

75
Дельному ремесленнику и ученому приличествует гордиться своим искусством и со скромным довольством взирать на жизнь. С другой стороны, нет зрелища печальнее, чем то, когда какой-нибудь сапожник или школьный учитель со страдальческим видом дает понять, что он, собственно, рожден для чего-то высшего. Нет вообще чего-либо лучшего, чем хорошего. А это последнее в том и заключается, чтобы быть в чем-нибудь дельным и соответственно тому творить, — virtu в смысле Итальянского ренессанса.

В настоящее время, когда государство отрастило себе бессмысленно толстый живот, появились во всех полях деятельности и во всех специальностях, кроме действительных работников, еще “представители”, как то: помимо ученых еще литераторы, помимо страждущих слоев народа еще болтающие и хвастливые бездельники, считающие себя “представителями” этого страдания, не говоря уже о профессиональных политиках, которые благодушествуют и при помощи крепких легких “представительствуют” перед каким-либо парламентом общественные нужды. Наша современная жизнь стала страшно дорога ввиду массы посредников; между тем в античном городе, а как отголосок древности и во многих городах Испании и Италии, каждый выступал за себя и не дал бы даже ломаного гроша за такого современного представителя и посредника.

76
Преобладание мелочного торговца и посредника — даже в сфере наиболее духовного: литератор, “представитель”, историк (спаивающий прошлое с настоящим), экзотик и космополит; посредники между естественными науками и философией, полутеологи.

77
Наибольшее отвращение возбуждали во мне до сих пор лизоблюды духа; их можно уже теперь найти в нашей нездоровой Европе повсюду, и что их особенно отличает — это полнейшая чистота их совести. Они, пожалуй, немного мрачны, немного air pessimiste, но главным образом прожорливы, грязни, марки, вкрадчивы, пролазы, вороваты, паршивы — и невинны, как все маленькие грешники и микробы. Они живут за счет умных и остроумных людей, полной пригоршней бросающих людям свой ум и свое остроумие; они знают, что богатым духом по существу их свойственно беззаботно, пренебрегая мелочной осторожностью, день за день и даже расточительно отдавать себя и свое. — Ибо дух плохой домохозяин, и сам не замечает, как все живет и питается за его счет.

78
Комедиантство

Пестрота красок в современном человечестве и ее привлекательность. По существу игра в прятки и пресыщение.

Литератор.

Политик (в “в национальном шарлатанстве”).

Комедиантство в искусствах:

Недостаток в основательной научной подготовке и дисциплине (Фромантен);

Романтики (недостаток философии и науки и избыток литературы);

Романисты (Вальтер Скотт, но также и чудовища — Нибелунги с наинервнейшей музыкой);

Лирики.

“Научность”.

Виртуозы (евреи).

Народные идеалы, как превзойденные и замененные, но еще не в глазах народа:

святой, мудрец, пророк.
79
Недисциплинированность современного духа под всевозможными моральными уборами. — Пышные наименования: терпимость (а в сущности неспособность сказать “да” или “нет”); le largeur de sympathie (=на треть — равнодушие, на треть — любопытство, на треть — болезненная возбудимость); “объективность” (=недостаток личности, недостаток воли, неспособность к “любви”); свобода по отношению к правилам (романтика); “истина” в противовес лжи и подделке (натурализм); “научность” (“le document humain”: в переводе — лубочный роман и суммирование, сводка вместо компановки); “страсть”, где в действительности беспорядочность и безмерность; “глубина”, где в действительности путаница и сумятица символов.

80
К критике великих слов. — Я исполнен подозрения и злобы к тому, что называют “идеалом”: мой пессимизм в том, что я постиг, насколько “высшие чувства” суть источники бедствия, т.е. умаления и обесценения человека.

Ожидая от идеала какого-нибудь “прогресса”, неизменно впадают в заблуждение: до сих пор победа идеала всякий раз была движением вспять.

Христианство, революция, отмена рабства, равенство прав, филантропия, миролюбие, справедливость, истина: все эти великие слова имеют цену лишь в борьбе, как знамена — не как реальности, а как пышные наименования для чего то совсем иного (даже противоположного!).

81
Известен тот сорт людей, который влюблен в изречение tout comprendre c’est tout pardonner. Это — слабые, это прежде всего -разочарованные: если во всем можно найти чего-либо, подлежащее прощению, то, следовательно, и во всем есть нечто, достойное презрения! Это — философия разочарования кутается здесь столь туманно в сострадание и так умильно смотрит.

Это — романтики, вера которых улетучилась, и вот им хочется теперь по крайней мере полюбоваться со стороны на то, как все бежит и исчезает. Они называют это l’art pour l’art, “объективностью” и т.д.

82
Главные симптомы пессимизма: — les diners schez Маgny; русский пессимизм (Толстой, Достоевский); эстетический пессимизм, l’art pour l’art, “description” (романтический и антиромантический пессимизм); гносеологический пессимизм (Шопенгауэр, феноменализм); анархический пессимизм; “религия сострадания”, предварение буддизма; культурный пессимизм (экзотизм, космополитизм); этический пессимизм; я сам.

83
“Без христианской веры, думал Паскаль, вы сами в своих глазах, так же как и природа и история, будете — un monstre et ur cnaos”. Это пророчество исполнилось на нас, после того, как малодушно-оптимистическое восемнадцатое столетие прикрасило и рационализировало человека.

Шопенгауэр и Паскаль. — В одном важном смысле Шопенгауэр первый продолжил дело Паскаля: un monstre et ur chaos, следовательно, нечто, подлежащее отрицанию… История, природа, и сам человек!

“Наша неспособность познать истину есть следствие нашей испорченности, нашего нравственного падения” — так говорит Паскаль. И то же, в сущности, говорил Шопенгауэр. “Чем глубже извращение разума, тем необходимее учение об искуплении” — или, выражаясь по шопенгауэровски, — отрицание бытия.

84
Шопенгауэр как подделка (дореволюционное состояние): сострадание, чувственность, искусство, слабость воли, католицизм даже наиболее духовных порывов — это au fond подлинный восемнадцатый век.

Коренное непонимание Шопенгауэром воли (как будто вожделение, влечение, инстинкт — самое существенное в воле) — типично: умаление ценности воли вплоть до полного непонимания его. Вместе с тем — ненависть к воле; попытка в “не-волении”, в “пребывании бесцельным субъектом” (в “чистом, безвольном субъекте”) усмотреть нечто более нечто высокое, даже самое высшее, самое ценное по существу. Великий симптом усталости или ослабления воли: ибо она и есть то, что господствует над вожделением, указуя ему меру и путь его.

85
Была сделана недостойная попытка, — рассматривать Вагнера и Шопенгауэра как типы умственно ненормальных людей; в интересах уяснения вопроса было бы несравненно важнее, если бы с научной точностью определили тот тип декаданса, к которому принадлежат они оба.

86
Генрих Ибсен стал мне отчетливо понятен. При всем своем здоровом идеализме и “воле к истине” он не осмелился сбросить с себя оковы того морального иллюзионизма, который говорит “свобода” и не хочет признаться себе в том, что такое свобода: вторая ступень в метаморфозе “воли к власти” со стороны тех, кто лишен ее. На первой требуют справедливости от тех, в руках которых власть. На второй говорят “свобода”, т.е. хотят “отделаться” от тех, в чьих руках власть. На третьей говорят “равные права”, т.е. хотят, пока сами еще не получили перевеса, воспрепятствовать и другим расти в могуществе.

87
Упадок протестантизма: теоретически и исторически он оценен как нечто половинчатое. Фактический перевес католицизма; чувство протестантизма настолько угасло, что сильнейшие антипротестантские движения не ощущаются более, как таковые (пример: вагнеровский Парсифаль). Вся высшая духовность во Франции католична по инстинкту; Бисмарк понял, что протестантизма вообще уже более нет.

88
Протестантизм, — это умственно нечистоплотная и скучная форма декаданса, в которой христианство сумело оберечь себя до наших дней на жалком Севере — ценен для познания как нечто половинчатое и составное, поскольку он объединяет в одних и тех же головах восприятия разного порядка и происхождения.

89
Во что обратил немецкий дух христианство! — И, возвращаясь к протестантизму: сколько пива в протестантском христианстве! Мыслимо ли более духовно-затхлая, более ленивая, развалистая форма христианской веры, чем верования среднего немецкого протестанта?.. Это воистину назову я скромным христианством! Гомеопатией христианства назову я это! — Мне напоминают о том, что в наше время существует и нескромный протестантизм, — протестантизм придворного проповедника и антисемитских спекулянтов, — но никто еще не утверждал, чтобы какой-нибудь “дух” “носился” над этими водами… Это попросту более непристойная форма христианства — а вовсе не более разумная…

90
Прогресс. — Не надо впадать в ошибку! Время бежит вперед, — а нам бы хотелось верить, что и все, что в нем, бежит также вперед, что развитие есть развитие поступательное… Такова видимость, соблазняющая самых рассудительных. Но девятнадцатое столетие не есть движение вперед по сравнению с шестнадцатым; и немецкий дух в 1888 году есть шаг назад по сравнению с немецким духом в 1788. “Человечество” не движется вперед, его и самого-то не существует. Общий аспект напоминает огромную экспериментальную лабораторию, где кое-что удается, рассыпанное на протяжении всех времен и эпох, и несказанно многое не удается, где нет никакого порядка, логики, связи и обязательности. Как можно не усмотреть, что возникновение христианства есть декадентское движение?.. Что немецкая реформация есть вторичное появление в усиленной форме христианского варварства?.. Что революция разрушила инстинкт, влекший к великой организации общества?.. Человек не есть шаг вперед по отношению к животному; культурная неженка — выродок по сравнению с арабом или корсиканцем; китаец — тип удачный, а именно более устойчивый, чем европеец.

B. Последние века
91
Омрачение, пессимистическая окраска — неизбежные спутники просвещения. Около 1770 года уже стали замечать отлив веселости. Женщины полагали со свойственным женщине инстинктом, всегда становящимся на сторону добродетели, что виною тому безнравственность. Гальяни, тот попал прямо в цель: он цитирует стихи Вольтера:

Un monstre gai vaut mieux
Qu’un sentimental ennuyeux.

Если я теперь полагаю, что ушел в просвещении столетия на два вперед от Вольтера и даже Гальяни, который был нечто значительно более глубокое, то насколько же я при этом должен был подвинуться и в омрачении. Оно так и есть: и я своевременно с некоторого рода сожалением стал ограждать себя от немецкой и христианской узости и непоследовательности или даже леопардиевского пессимизма и пустился в поиски наиболее коренных, принципиальных форм (Азия). Но чтобы вынести этот крайний пессимизм (отзвуки которого тут и таи слышатся в моем “Рождении Трагедии”), чтобы прожить, одиноким, “без Бога и морали”, мне пришлось изобрести себе нечто противоположное. Быть может, я лучше всех знаю, почему только человек смеется: он один страдает так глубоко, что принужден был изобрести смех. Самое несчастное и самое меланхолическое животное — по справедливости и самое веселое.

92
По отношению к немецкой культуре у меня всегда было чувство, что она идет на убыль. То, что я познакомился именно с падающим видом культуры, делало меня часто несправедливым по отношению к явлению европейской культуры во всей ее совокупности. Немцы всегда идут позади, с опозданием: они несут что-нибудь в глубине.

Зависимость от чужих стран, например: Кант — Руссо, сенсуалисты, Юм, Сведенборг.

Шопенгауэр — индийцы и романтика, Вольтер.

Вагнер — французский культ ужасного и большой оперы, Париж и бегство в первобытное состояние (брак брата с сестрой).

Закон идущих в хвосте (провинция за Парижем, Германия за Францией). Как именно немцы открыли греков (чем сильнее мы развиваем в себе какое-либо стремление, тем привлекательнее становится броситься при случае в его противоположность).

Музыка есть постепенное стихание звука.

93
Возрождение и реформация. — Что доказывает Возрождение? То, что царство “индивида” может бить лишь краткосрочным. Расточительность слишком велика: отсутствует даже самая возможность собирать, капитализировать, и истощение идет по следам. Есть времена, когда все растрачивается, когда растрачивается даже та сила, при помощи которой собирают, капитализируют, копят богатство к богатству… Даже противники таких движений обречены на бессмысленное расточение сил — и они быстро приходят к истощению, обессилению, опустошению.

В реформации мы имеем одичалое и мужицки грубое подобие итальянского ренессанса, вызванное в жизни родственными инстинктами, с тою лишь разницей, что на севере, отсталом и оставшемся на низкой ступени развития, ренессансу пришлось облечься в религиозные формы: понятие высшей жизни еще не отделилось там от понятия жизни религиозной.

И в реформации индивид стремится к свободе: “всякий сам себе священник” — это тоже не более, чем одна из формул распущенности. И действительно, достаточно было одного слова “Евангельская свобода”, чтобы все инстинкты, имевшие основание оставаться скрытыми, вырвались наружу, как свора диких псов, грубейшие потребности внезапно обрели смелость, все стало казаться оправданным… Люди остерегались понять, какую свободу они в сущности разумели, закрывали на это глаза… Но то, что глаза были прикрыты и уста увлажнены мечтательными речами, не мешало тому, что руки загребали все, что им попадалось, что брюхо стало Богом “свободного Евангелия” и что все вожделения зависти и мести утолялись с ненасытной яростью.

Так длилось некоторое время; затем наступило истощение, подобно тому, как это случилось и в южной Европе, но опять-таки грубый вид истощения: всеобщее ruere in servitium… Начался неприличный век Германии.

94
Рыцарство как добытое с бою положение власти; его постепенное разрушение (и отчасти переход в нечто более широкое, буржуазное). У Ларошфуко налицо сознание основных мотивов этого благородства душевного строя и христиански омраченная оценка этих мотивов.

Продолжение христианства Французской революцией. Соблазнитель — Руссо: он вновь снимает оковы с женщины, которую с тех пор начинают изображать все более интересной — страдающей. Затем рабы и госпожа Бичер-Стоу. Затем бедные и рабочие. Затем порочные и больные — все это выдвигается на первый план (даже для того, чтобы вызвать сочувствие к гению, вот уже пятьсот лет они не могли найти лучшего средства, как изображать его великим страдальцем!). Затем выступает проклятие сладострастию (Бодлер и Шопенгауэр); решительнейшее убеждение, что стремление к властвованию есть величайший из пороков; совершенная уверенность в том, что мораль и desintiressement тождественные понятия; что “счастье всех” есть цель, достойная стремлений (т.е. царство небесное по Христу). Мы стоим на верном пути: небесное царство нищих духом началось. — Промежуточные ступени: буржуа (как parvenu путем денег) и рабочий (как последствие машины).

Сравнение греческой культуры и французской времен Людовика XIV… Решительная вера в себя. Сословие праздных, всячески усложняющих себе жизнь и постоянно упражняющихся в самообладании. Могущество формы, воля к самооформлению. “Счастье” как осознанная цель. Много силы и энергии за внешним формализмом. Наслаждение созерцанием, по-видимому, столь легкой жизни.

Греки представлялись французам детьми.

95
Три столетия

Различие их чувствительности может быть выражено всего лучше следующим образом.

Аристократизм: Декарт, господство разума — свидетельство суверенитета воли;

Феминизм: Руссо, господство чувства — свидетельство суверенитета чувств, — лживость;

Анимализм: Шопенгауэр, господство похоти, свидетельство суверенитета животности, — честнее, но мрачнее.

Семнадцатый век аристократичен, поклонник порядка, надменен по отношению к животному началу, строг к сердцу, — лишен добродушия и даже души, “не немецкий”, век, враждебный всему естественному и лишенному достоинства, обобщающий и властный по отношению к прошлому, ибо верит в себя. Au fond в нем много хищника, много аскетического навыка, — дабы сохранить господство. Сильное волей столетие, а также — столетие сильных страстей.

Восемнадцатый век весь под властью женщины — мечтательный, остроумный, поверхностный, но умный, где дело касается желаний и сердца, libertin в самых духовных наслаждениях, подкапывавшийся подо все авторитеты; опьяненный, веселый, ясный, гуманный, лживый, пред самим собою, au fond — в значительной мере canaille, общительный…

Девятнадцатый век более животный, подземный: он безобразнее, реалистичнее, грубее — и именно потому “лучше”, “честнее”, покорнее всякого рода действительности, истинней; зато слабый волею, зато печальный и томно-вожделеющий, зато фаталистичный. Нет страха и благоговения ни перед “разумом”, ни перед “сердцем”; глубокая убежденность в господстве влечений. (Шопенгауэр говорил “воля”, но ничего нет характернее для его философии, как отсутствие в ней действительной воли). Даже мораль сведена к инстинкту (“сострадание”).

Огюст Конт есть продолжение восемнадцатого века (господство “du coeur” над “la tete”, сенсуализм в теории познания, альтруистическая мечтательность).

Та степень, в которой стала господствовать наука, указывает, насколько освободилось девятнадцатое столетие от власти идеалов. Известное “отсутствие потребностей”, характеризующее нашу волю, впервые дало возможность развиться научной любознательности и строгости — этому по преимуществу нашему виду добродетели…

Романтизм — подделка под восемнадцатый век, род раздутого стремления к его мечтательности высокого стиля (в действительности порядочное — так и комедиантство и самообман: хотели изобразить сильную натуру, великие страсти).

Девятнадцатый век инстинктивно ищет теории, которые оправдывали бы его фаталистическое подчинение факту. Уже успех Гегеля в противовес “чувствительности” и романтическому идеализму основывался на фатализме его образа мышления, на его вере в то, что преимущество разума на стороне победителей, на его оправдании реального “государства” (вместо “человечества” и т.д.). Шопенгауэр: мы — нечто неразумное и в лучшем случае даже нечто самоупраздняющееся. Успех детерминизма, генеалогического выведения считавшихся прежде абсолютными обязательств, учение о среде и приспособлении, сведение воли к рефлекторным движениям, отрицание воли как “действующей причины”, наконец — полное изменение смысла: воли налицо так мало, что самое слово становится свободным и может быть употреблено для обеспечения чего-либо другого. Дальнейшие теории: учение об объективности, о “бесстрастном” созерцании как единственном пути к истине, — также и к красоте (вера в “гений” для того, чтобы иметь право подчиняться); механичность, обезличивающая косность механического процесса; мнимый “натурализм”, исключение набирающего, сулящего, истолковывающего субъекта как принцип.

Кант со своим “практическим разумом”, со своим фанатизмом морали — весь еще восемнадцатый век, еще всецело вне исторического движения; невосприимчивый к действительности своего времени, напр. к революции; не затронутый греческой философией; фанатик понятия долга; сенсуалист, на подкладке догматической избалованности.

Возврат к Канту в нашем столетии есть возврат к восемнадцатому веку: захотели снова добыть себе право на старые идеалы и на старые мечты — в этих целях и теория познания, “полагающая границы”, то есть дозволяющая устанавливать по своему усмотрению некое “потустороннее” разума…

Образ мышления Гегеля не далек от Гете: вслушайтесь в слова Гете о Спинозе. Воля к обожествлению целого и жизни, дабы в их созерцании и исследовании обрести покой и счастье. Гегель всюду ищет разума — перед разумом можно смириться и покориться. У Гете особого рода, почти радостный и доверчивый фатализм, не бунтующий, не утомленный, из себя самого стремящийся создать нечто целостное, веруя, что только в целом все освобождается и является благим и оправданным.

96
Период просвещения, за ним период чувствительности. В какой мере Шопенгауэр принадлежит к периоду “чувствительности” (Гегель — к духовности).

97
Семнадцатый век болеет человеком, как некоей суммой противоречий (“l’amas de contradictions”, который мы являем собою); он стремится открыть человека, откопать его, ввести его в строй: тогда как восемнадцатый век старается забыть все, что известно о природе человека, дабы приладить его к своей утопии. “Поверхностный, мягкий, гуманный” век, восторгавшийся “человеком”.

Семнадцатый век стремится стереть следы индивида, дабы творение имело возможно больше сходства с жизнью. Восемнадцатый век стремится творением вызвать интерес к автору. семнадцатый век ищет в искусстве искусства, как некоторой части культуры; восемнадцатый ведет путем искусства пропаганду реформ социального и политического характера.

“Утопия”, “идеальный человек”, обожествление природы, суетность самовыставления, подчинение пропаганде социальных целей, шарлатанство — вот что к нам перешло от восемнадцатого века.

Стиль семнадцатого века: propre, exact et libre.

Сильный индивид, довлеющий самому себе или перед лицом Бога усердно трудящийся — и эта современная авторская пронырливость, навязчивость — вот крайние противоположности. “Выставлять себя на первое место” — сравните с этим ученых Порт-Рояля.

У Альфиери было понимание высокого стиля.

Ненависть к “burlesque” (лишенному достоинства) и недостаток чувства естественного — вот черта семнадцатого века.

98
Против Руссо. — К сожалению человек в настоящее время уже не достаточно зол; противники Руссо, говорящие: “человек — хищное животное”, к сожалению, не правы. Не в извращенности человека проклятие, а в изнеженности, в оморалении его. В той сфере, на которую всего ожесточеннее нападал Руссо, тогда еще не сохранялась сравнительно сильная и удачная порода людей (обладающая еще ненадломленными великими аффектами: волею к власти, волею к наслаждению, волею и способностью повелевать). Следует сравнить человека восемнадцатого века с человеком Возрождения (или человека семнадцатого века во Франции), чтобы заметить, в чем тут дело: Руссо — симптом самопрезрения и разгоряченного тщеславия — и то, и другое показатели недостатка доминирующей воли: он морализирует и, как человек затаенной злобы, ищет причину своего ничтожества в господствующих классах.

99
Вольтер — Руссо. — Природное состояние — ужасно, человек — хищные зверь, наша цивилизация — неслыханный триумф над этой природой хищного зверя: так умозаключал Вольтер. Он ценил смягчение нравов утонченности, духовные радости цивилизованного состояния; он презирал ограниченность, даже в форме добродетели, недостаток деликатности, даже у аскетов и монахов.

Руссо больше всего занимало нравственное несовершенство человека: словами “несправедливо”, “жестоко” всего легче разжечь инстинкты угнетенных, которые обыкновенно сдерживаются страхом vetitum’a и немилости, причем их совесть предостерегает их от бунтарских вожделений. Эти эмансипаторы стремятся прежде всего к одному: сообщить своей партии пафос и позы высшей натуры.

100
Руссо: норма строится у него на чувстве; природа — как источник справедливости; человек совершенствуется в меру того, насколько он приближается к природе (по Вольтеру — в меру того, насколько он от нее отдалился). Одни и те же эпохи для одного суть эпохи прогресса Гуманности, для другого это — эпохи увеличения несправедливости и неравенства.

Вольтер понимает umanita все еще в смысле Ренессанса, также и virtu (как “высокую культуру”), он борется за интересы “des honnetes gens” и “de la bonne compagnie”, за интересы вкуса, науки, искусства, самого прогресса и цивилизации.

Борьба загорается около 1760 г.: женевский гражданин и le seigneur de Ferney. Только с этих пор Вольтер становится представителем своего века, философом, представителем терпимости и неверия (до тех пор он лишь un bel esprit). Зависть и ненависть к успеху Руссо подвигли его вперед, “на вершины”.

Pour “la canaille” un dieu remunerateur et vengeur — Вольтер.

Критика обеих точек зрения по отношению к ценности цивилизации. Социальное изобретение для Вольтера — прекраснейшее из всех: нет цели выше, как поддерживать и усовершенствовать его; в том то и honnetete, чтобы чтить социальные обычаи; добродетель — подчинение известным необходимым “предрассудкам” в интересах поддержания “общества”. Миссионер культуры, аристократ, сторонник победоносных господствующих классов и их оценок. Руссо же остался плебеем и как homme de lettres, — это было неслыханно; его дерзкое презрение ко всему тому, чем он сам не был.

Болезненное в Руссо наиболее восхищало и вызывало подражание. (Ему родственен лорд Байрон; он также взвинчивал себя и принимал возвышенные позы, разжигал в себе мстительный гнев; позднее, благодаря Венеции, он пришел к равновесию и понял, что более облегчает и примиряет… l’insouciance).

Руссо горд тем, что он есть, несмотря на свое происхождение; но он выхолит из себя, когда ему об этом напоминают…

У Руссо несомненное помешательство, у Вольтера — необычное здоровье и легкость. Затаенная злоба (rancune) больного; периоды его сумасшествия — также периоды его презрения к людям и недоверчивости.

Защита Провидения у Руссо (против пессимизма Вольтера), — он нуждался в Боге, чтобы иметь возможность кинуть проклятием в общество и цивилизации; все должно было само по себе быть хорошим, как сотворенное Богом; только человек извратил человека. “Добрый человек” как природный человек был чистейшей фантазией, но в связи с догматом авторства Божия — нечто возможное и обоснованное.

Романтика а lа Руссо. — Страсть (“верховное право страсти”), естественность, пленение безумием (дурачество, признаваемое за величие); мстительная злоба черни в качестве судии, безрассудное тщеславие слабого (“в политике уже в течение ста лет избирали вождем больного”).

101
Кант: сделал приемлемым для немцев теоретико-познавательный скептицизм англичан:

связав с ним моральные и религиозные интересы немцев, подобно тому, как на том же основании академики позднейшего периода использовали скепсис как подготовление к платонизму (vide Августин), или как Паскаль использовал даже этический скепсис, чтобы пробудить (“оправдать”) потребность в вере;
снабдив его схоластическими выкрутасами и вычурами и этим сделав его приемлемым для научно формального вкуса немцев (ибо Локк и Юм сами по себе были еще слишком ясны, прозрачны, т.е. измеряя немецким мерилом, “слишком поверхностны”…).
Кант: неважный психолог и знаток человека; грубо заблуждающийся относительно ценности великих исторических моментов (Французская революция); фанатик морали а lа Руссо; с подпочвенным христианством оценок; догматик с головы до пят, но с тяжеловесным недовольством этой своей наклонностью вплоть до желания тиранить ее, но тотчас же утомляющийся и скепсисом; еще не овеянный ни единым дуновением космополитических вкусов и античной красоты… задерживатель и посредник, лишенный оригинальности (как Лейбниц посредничал и перекидывал мосты между механикой и спиритуализмом, Гете — между вкусом восемнадцатого века и вкусом “исторического понимания” (по существу своему носящего характер экзотизма, как немецкая музыка — между французской и итальянской музыкой, как Карл Великий — между imperium Romanum и национализмом; — задерживатель par excellence).

102
В какой мере христианские столетия с их пессимизмом были более сильными столетиями, нежели восемнадцатый век — этому соответствует трагический век в Греции.

Девятнадцатый век против восемнадцатого века. В чем-то наследует ему, в чем-то идет назад (меньше тонкости мысли, вкуса), в чем-то превосходит его (мрачнее, реалистичнее, сильнее).

103
Какое значение имеет тот факт, что Campagna romana возбуждает в нас определенные чувства? А также и годы?

Шатобриан в письме от 1803 года к г. де Фонтану передает первое впечатление от Campagna romana.

Президент де Бросс говорит о Campagna romana: “il fallait que Romulus fut ivre, quand il songea a batir une ville dans un terrain aussi laid”.

Делакруа также не любил Рима, он нагонял на него страх. Он был без ума от Венеции, как Шекспир, как Байрон, как Жорж Санд. Нерасположение к Риму испытывал также Теофиль Готье и Рихард Вагнер.

Ламартин восхваляет Сорренто и Позилиппу.

Виктор Гюго восторгается Испанией, “раrсе que aucune autre nation n’a moins emprunte a l’antiquite, parce qu’ello n’a subi aucune influence classique”.

104
Две великие попытки преодолеть восемнадцатый век:

Наполеон, вновь пробудивший мужа, воина и великую борьбу из-за власти — замыслив Европу как политическое целое.

Гете, возмечтавший о единой европейской культуре, полностью наследующей всю уже достигнутую “гуманитарность”.

Немецкая культура нашего века возбуждает к себе недоверие — в музыке недостает того полного, освобождающего и связывающего элемента “Гете”.

105
Перевес музыки у романтиков 1830 и 1840 годов. Делакруа. Энгр, страстный музыкант (культ Глюка, Гайдна, Бетховена, Моцарта), говорил своим ученикам в Риме: “si je pouvais vous rendre tous musiciens, vous у gagneriez comme peintres”; равным образом Горас Вернэ, с его особенной страстью к Дон Жуану (как об этом свидетельствует в 1831 году Мендельсон); равным образом Стендаль, который говорит о себе: “Combien de lieues ne ferais-je pas a pied, et a combien de jours de prison ne me soumetterais-je pas pour entendre Don Juan ou le Matrimonio segreto; et je ne sais pour quelle autre chose je ferais cet effort”. В то время ему было 56 лет отроду.

Заимствованные формы, например Брамс, как типичный “эпигон”; образованный протестантизм Мендельсона имеет тот же характер (здесь поэтически воспроизводится некоторая былая “душа”…);

— моральные и поэтические постановки у Вагнера, одно искусство как средство по нужде для возмещения недостатков другого;

— “историческое понимание”, поэзия саги, как источник вдохновения;

— то типичное превращение, наиболее ярким примером которого между французами может служить Г. Флобер, а между немцами Рихард Вагнер; как романтическая вера в любовь и будущее уступает место стремлению в “ничто” с 1830 по 1850 год.

106
Отчего немецкая музыка достигает кульминационного пункта ко времени немецкого романтизма? Отчего нет Гете в немецкой музыке? И зато сколько Шиллера, вернее, сколько “Теклы” в Бетховене!

В Шумане — Эйхендорф, Уланд, Гейне, Гофман и Тик. В Рихарде Вагнере — Фрейшютц, Гофман, Гримм, романтическая сага, мистический католицизм инстинкта, символизм, “свободомыслие страсти” (замысел Руссо). “Летучий Голландец” отзывается Францией, где в 1830 le tenebreux был типом соблазнителя.

Культ музыки, культ революционной романтики формы. Вагнер резюмирует романтизм, ненецкий и французский.

107
Рихард Вагнер остается, если рассматривать его лишь в отношении ценности его для Германии и немецкой культуры, большой загадкою, может быть несчастьем для немцев, во всяком случае некоим роком, но что в этом? Разве он не нечто большее, чем только немецкое событие? Мне даже кажется, что он менее всего принадлежит Германии; ничто там не было к нему подготовлено, весь тип его остался прямо чуждым, странным, непонятным, непонятным для немцев. Однако все остерегаются в этом сознаться: для этого мы слишком добродушны, слишком неотесаны, слишком немцы. “Credo quia absurdus est”: этого хочет и хотел и в данном случае немецкий дух — и верит пока всему, чему Вагнер хотел бы, чтоб о нем верили. Немецкому духу во все времена in psychologicis не хватало тонкости и прозрения. В настоящее время, когда он находится под гнетом патриотизма и самолюбования, он на глазах становится все и неповоротливее, и грубее: где уж ему до проблемы Вагнера!

108
Немцы пока не представляют из себя ничего, но они становятся чем-то; следовательно, у них еще нет культуры, — следовательно, у них и не может еще быть культуры! Они еще не представляет ничего; это значит, что они и то, и се. Они становятся чем-то; это значит, что со временем они перестанут быть и тем, и сем. Последнее в сущности только пожелание, пока еще даже не надежда; но к счастью это — такое пожелание, опираясь на которое можно жить, это настолько же дело воли, работы, воспитания, подбора и дрессировки, насколько и дело негодования, стремления, ощущения недостаточности, неудовольствия, даже озлобления, — короче, мы, немцы, желаем чего то от себя, чего от нас до сих пор еще не требовали, — мы желаем чего-то большего.

То, что этому “немцу, какого еще нет”, довлеет нечто лучшее, чем современное немецкое “образование”; то, что все пребывающие в этом процессе “становления” должны приходить в бешенство, когда они встречаются с довольством в этой области, с нахальным “самоуспокоением” и “каждением перед собой”; — это — мое второе положение, от которого я все еще не имею оснований отказаться.

C. Признаки подъёма сил
109
Основное положение: некоторая доля упадка присуща всему, что характерно для современного человека, но рядом с болезнью подмечаются признаки неиспытанной еще силы и могущества души. Те же причины, которые вызывают измельчение людей, влекут более сильных и более редких вверх к величию.

110
Конечный вывод: допускающий двоякое толкование характер нашего современного мира. Одни и те же симптомы могут указывать и на падение, и на силу.

Признаки силы, достигнутой зрелости могли бы быть ошибочно приняты за слабость, если в основу будет положена традиционная (отсталая) оценка чувства. Одним словом, чувство, как мерило ценности не на высоте времени.

Если обобщить. Чувство ценности всегда отстает: оно выражает условия сохранения, роста, соответствующие гораздо более раннему времени: оно борется против новых условий существования, под влиянием которых оно не возникало и которых оно неизбежно не понимает: оно тормозит, возбуждает подозрение против всего нового…

111
Проблема девятнадцатою века. — Связаны ли между собою его слабые и сильные стороны? Иссечен ли он из одного куска? Обусловлены ли какой-либо высшей целью, как нечто более высокое, разнообразие и противоречивость его идеалов? — Ибо это могло бы быть предопределением к величию — расти в такой страшной напряженности противоречий. Недовольство, нигилизм могли бы быть хорошими знамениями.

112
Общий вывод. Фактически всякое крупное возрастание влечет за собой и огромное отмирание частей и разрушение: страдание, симптомы упадка характерны для времен огромных движений вперед; каждое плодотворное и могущественное движение человеческой мысли вызывало одновременно и нигилистическое движение. Появление крайней формы пессимизма, истинного нигилизма, могло бы быть при известных обстоятельствах признаком решительного и коренного роста, перехода в новые условия жизни. Это я понял.

113
А. Нужно отправляться от полного и смелого признания ценности нашего современного человечества; не надо поддаваться обману видимости: это человечество не так “эффектно”, но оно представляет несравненно большие гарантии устойчивости, его темп медленнее, но самый такт много богаче. Здоровье прибывает, действительные условия для создания крепкого тела поняты и мало-помалу созидаются, “аскетизм” ironice. — Боязнь крайностей, известное доверие к “истинному пути”, отсутствие мечтательности, пока что попытка вжиться в более узкие ценности (как то: “отечество”, “наука” и т.д.).

Эта картина в общем все еще была бы двусмысленной: это могло бы быть восходящим, но также, пожалуй, и нисходящим движением жизни.

B. Вера в “прогресс” — для низшей сферы разумения она может сойти за признак восходящей жизни, но это самообман;

для высшей сферы разумения — за признак нисходящей.

Описание симптомов:

Единство точки зрения; неустойчивость а установке масштаба ценностей.

Страх перед всеобщим “Напрасно”.

Нигилизм.

114
Собственно говоря, нам уже более и не нужно противоядие против первого нигилизма: жизнь теперь уже не настолько необеспечена, случайна и бессмысленна у нас в Европе. Теперь, уже не нужно такое чрезмерное потенцирование ценности человека, ценности зла и т.д., — мы допускаем значительное понижение этой ценности, мы можем вместить и много бессмысленного и случайною: достигнутая человеком сила позволяет смягчить суровость муштровки, самым сильным средством которой была моральная интерпретация. “Бог” — это слишком крайняя гипотеза.

115
Если наше очеловечение в каком-либо смысле может считаться действительно фактическим прогрессом, то только в том, что мы больше не нуждаемся в крайних противоположностях, вообще ни в каких противоположностях…

мы приобрели право любить наши внешние чувства, мы во всех степенях и отношениях одухотворили их и сделали их архаистическими;

мы приобрели право на все те вещи, которые до сих пор пользовались самой дурной славой.

116
Переворот в порядке рангов. Фальшивомонетчики благочестия, священники, становятся для нас чандалой: они заняли место шарлатанов, знахарей, фальшивомонетчиков, колдунов: мы считаем их за развратителей воли, за величайших клеветников на жизнь и мстителей жизни, за возмутителей в среде неудачников. Из касты прислужников, шудр, мы сделали наше среднее сословие, наш “народ”, то, чему мы вручили право на политические решения.

С другой стороны, прежняя чандала занимает верхи: впереди всех богохульники, имморалисты, всякого рода бродячий элемент, артисты, евреи, музыканты, в сущности все ославленные человеческие классы.

Мы возвысились до честных мыслей, мало того, мы определяем, что такое честь на земле, “знатность”… Мы все теперь заступники за жизнь. Мы, имморалисты, теперь главная сила: другие великие власти нуждаются в нас… Мы строим мир по подобию своему.

Мы перенесли понятие “чандала” на священников, учителей потустороннего, и на сросшееся с ними христианское общество, с присоединением всего, имеющего одинаковое с ними происхождение, пессимистов, нигилистов, романтиков сострадания, преступников, людей порочных, — всю ту сферу, где изобретено было понятие “Бога” как спасителя…

Мы гордимся тем, что нам уже не нужно быть лжецами, клеветниками, заподозревателями жизни…

117
Прогресс девятнадцатого столетия по отношению к восемнадцатому (в сущности мы, настоящие европейцы, ведем войну против восемнадцатого столетия):

“Возврат к природе” все решительнее понимается в смысле прямо противоположном тому, который придавал этому термину Руссо — прочь от идиллии и от оперы!
все решительнее — антиидеализм, объективность, бесстрашие, трудолюбие, чувство меры, недоверие к внезапным переменам, антиреволюционность;
все более решительная постановка на первое место вопроса о здоровье тела, а не о здоровье “души”; последняя понимается как некоторое состояние, обусловленное первым, первое по меньший мере, — как первоусловие здоровья души.
118
Если что и достигнуто, так это — более беззаботное отношение к нашим внешним чувствам, более радостное, благорасположенное, гетевское отношение к чувствительности вообще; равным образом более гордое чувство по отношению к познанию. “Чистый глупец” встречает мало веры в себя.

119
Мы — “объективные”. То не сострадание, что отвергает нам врата к наиболее отдаленными чуждым нам формам бытия и культуры; но наша доступность и непредвзятость, которая именно не сострадает, но против того находит интерес и забаву а тысяче вещей, от которых прежде страдали (которые возмущали, которыми поражались или на которые смотрели враждебно и холодно). Страдание во всех его оттенках нам теперь интересно: но от этого мы конечно не являемся более сострадательными, даже в том случае, если созерцание страдания до глубины души потрясает нас и трогает нас до слез: мы из-за этого решительно не приходим в настроение большой готовности прийти на помощь.

В этом добровольном желании созерцания всякого рода нужд и проступков мы окрепли и выросли в силе по сравнению с восемнадцатым веком; это — доказательство роста нашей мощи (мы приблизились к XVII и XVI столетиям)… Но было бы глубоким недоразумением рассматривать нашу “романтику” как доказательство нашей “более прекрасной души”. Мы стремимся к сильным sensations, как к тому же стремились все более грубые времена и слои народа. (Это надо тщательно отличать от потребности слабых нервами и декадентов и декадентов, у которых мы видим потребность в перце, даже жестокость).

Мы все ищем таких состояний, к которым бы не примешивалась более буржуазная мораль, а еще того менее поповская мораль (каждая книга, от которой еще веет пасторским и богословским воздухом, производит на нас впечатление достойной сожаления niaiserie и бедности). “Хорошее общество” — это такое общество, где в сущности ничем не интересуются, кроме того, что запрещено в буржуазном обществе и что пользуется там дурною славою; так же обстоит дело и с книгами, музыкой, политикой, оценкой женщины.

120
Приближение человека к природе в XIX столетии (восемнадцатый век — столетие элегантности, тонкости и des sentiments genereux). Не “возврат к природе”, ибо еще никогда не было естественного человечества. Схоластика неестественных и противоестественных ценностей, вот — правило, вот — начало; к природе человек приходит после долгой борьбы — никогда не возвращается к ней назад… Природа — это значит решиться быть столь же моральным, как природа.

Мы грубее, прямее, мы полны иронии к великодушным чувствам, даже когда мы сами попадаем под власть их.

Естественнее стало наше высшее общество, — общество богатых, праздных; люди охотятся друг на друга, половая любовь — вид спорта, в котором брак играет роль препятствия и приманки; развлекаются и живут ради удовольствия; на первом месте ценят телесные преимущества; развито любопытство и смелость.

Естественнее стало наше отношение к познанию; мы с чувством полной непорочности предаемся распутству духа, мы ненавидим патетические и гиератические манеры, мы находим себе забаву в самых запретных вещах, у нас едва ли был бы еще какой-либо интерес к познанию, если бы по дороге к нему мы принуждены были скучать.

Естественнее стало наше отношение к морали. Принципы стали смешными; никто более не решается без иронии говорить о своем долге. Но ценится готовый на помощь, доброжелательный строй души (мораль видят в инстинкте и пренебрегают остальным. Кроме разве нескольких понятий по вопросам чести).

Естественнее стало наше положение in politicis: мы усматриваем проблемы мощи, некоторый quantum силы, относительно другого quantum’a. Мы не верим в право, которое бы не покоилось на силе отстоять себя, мы ощущаем все права как завоевания.

Естественнее стала наша оценка великих людей и вещей: мы считаем страсть за преимущество, мы не признаем великим ничего, к чему бы не примешивалось и великого преступления: мы воспринимаем всякое величие как постановку себя вне круга морали.

Естественнее стало наше отношение к природе: мы уже не любим ее за ее “невинность”, “разумность”, “красоту”; мы ее таким порядком “одьяволили” и “оглупили”. Но вместо того, чтобы ее презирать за это, мы с тех самых пор стали чувствовать себя в ней больше “дома”, она стала нам как-то роднее. Она не претендует на добродетель: мы уважаем ее за это.

Естественнее стало наше отношение к искусству: мы не требуем от него прекрасных вымыслов и т.п.; царит грубый позитивизм, который констатирует, сам не возбуждаясь.

In summa: Стали заметны признаки того, что европеец XIX столетия менее стыдится своих инстинктов; он сделал добрый шаг к тому, чтобы когда-нибудь признаться самому себе в своей безусловной естественности, т.е. своей неморальности, без всякой горечи: напротив того, с сознанием своей силы вынести лицезрение этой истины.

Для некоторых сказанное будет звучать как утверждение, что испорченность шагнула вперед, и действительно человек приблизился не к природе, о которой говорит Руссо, но сделал лишний шаг вперед к той цивилизации, которую он отвергал. Мы возросли в силе, мы опять ближе подошли к XVII веку, а именно ко вкусам, установившимся в конце его (Данкур, Лесаж, Реньяр).

121
Культура contra цивилизация. — Высшие точки подъема культуры и цивилизации не совпадают: не следует обманываться в вопросе о глубочайшем антагонизме между культурой и цивилизацией. Великие моменты культуры всегда были, морально говоря, эпохами испорченности; и с другой стороны, эпохи преднамеренного и насильственного укрощения зверя-человека (цивилизации) были временами нетерпимости по отношению к наиболее духовным и наиболее смелым натурам. Цивилизация желает чего-то другого, чем культура: быть может, даже чего-то прямо противоположного.

122
От чего я предостерегаю? От смешения инстинктов декаданса с гуманностью;

от смешения разлагающих и необходимо влекущих к декадансу средств цивилизации с культурой;

от смешения распущенности и принципа “laisser aller” с волей к власти (она представляет из себя прямо противоположный принцип).

123
Нерешенные проблемы, вновь поставленные мной: проблема цивилизации, борьба между Руссо и Вольтером около 1760. Человек становится глубже, недоверчивее, “аморальнее”, сильнее, самоувереннее, и постольку “естественнее”. Это прогресс. — При этом, путем известного разделения труда, отделяются озлобленные слои от смягченных, обузданных, так что общий факт не так то легко бросается в глаза… Из самой природы силы, власти над собою и обаяния силы вытекает то, что эти более сильные слои овладевают искусством принудить всех видеть в их озлоблении нечто высшее. Всякий “прогресс” сопровождается истолкованием возросших в силе элементов в смысле “добра”.

124
Возвратить людям мужество их естественных инстинктов.

Препятствовать их низкой самооценке (не обесценение в себе человека как индивида, а человека как природы)…

Устранить из вещей противоположности, постигнув, что мы их сами вложили в них.

Устранить вообще из жизни идиосинкразию общественности (вина, наказание, справедливость, честность, свобода, любовь и т.д.)

Движение вперед к “естественности”: во всех политических вопросах, также и во взаимоотношении партий, — даже меркантильных, рабочих или работодательских партий — дело идет о вопросах мощи: “что я могу” — и лишь затем как вторичное: “что я должен”.

125
Социализм — как до конца продуманная тирания ничтожнейших глупейших, т.е. поверхностных, завистливых, на три четверти актеров — действительное является конечным выводом из “современных идей” и их скрытого анархизма, но в тепловатой атмосфере демократического благополучия слабеет способность делать выводы, да вообще приходить к какому-либо определенному концу. Люди плывут по течению, но не выводят заключений. Поэтому в общем социализм представляется кисловатой и безнадежной вещью; и трудно найти более забавное зрелище, чем созерцание противоречия между ядовитыми и мрачными физиономиями современных специалистов и безмятежным бараньим счастьем их надежд и пожеланий. А о каких жалких, придавленных чувствах свидетельствует хотя бы один их стиль! Однако при всем этом они могут во многих местах Европы перейти к насильственным актам и нападениям; грядущему столетию предстоит испытать во многих местах основательные “колики”, и парижская коммуна, находящая себе апологетов и защитников даже в Германии, окажется, пожалуй, только легким “несварением желудка” по сравнению с тем, что предстоит. Тем не менее, собственников всегда будет более чем достаточно, что помешает социализму принять характер чего либо большего, чем приступа болезни; и эти собственники как один человек держатся той веры, “что надо иметь нечто, чтобы быть чем-нибудь”. И это — старейший и самый здоровый из всех инстинктов; я бы прибавил: “нужно стремиться иметь больше, чем имеешь, если хочешь стать чем-то большим. Так говорит учение, которое сама жизнь проповедует всему, что живет: мораль развитая. Иметь и желать иметь больше, рост, одним словом, — в этом сама жизнь. В учение социализма плохо спрятана “воля к отрицанию жизни”: подобное учение могли выдумать только неудавшиеся люди и расы. И самом деле, мне бы хотелось, чтобы на нескольких больших примерах было доказано, что в социалистическом обществе жизнь сама себя отрицает, сама подрезает свои корни. Земля достаточно велика и человек все еще недостаточно исчерпан, чтобы такого рода практическое поучение и demonstratio ad absurdum представлялось мне нежелательным, даже в том случае, если бы они могли быть достигнуты лишь ценою затраты огромного количества человеческих жизней. Как бы то ни было, но даже в качестве беспокойного крота под почвою, погрязшего в своей глупости общества, социализм может представить нечто полезное и целительное; он замедляет наступление “на земле мира” и окончательное проникновение добродушием демократического стадного животного, он вынуждает европейцев к сохранению достаточного ума, т.е. хитрости и осторожности, удерживает их от окончательного отказа от мужественных и воинственных добродетелей, — он до поры до времени защищает Европу от угрожающего ей marasmus femininus.

126
Наиболее удачные задержки и лекарства современности:

общая воинская повинность с настоящими войнами, при которых не до шутки;
национальная ограниченность (упрощающая, концентрирующая);
улучшенное питание (мясо);
все более чистые и здоровые жилища;
преобладание физиологии над теологией, моралистикой, экономикой и политикой;
воинская суровость в требовании и исполнении своих “обязанностей” (более не хвалят).
127
Меня радует военное развитие Европы, а также анархизм во внутренних состояниях: пора покоя и китайщины, которую Гальяни предсказывал для этого столетия, прошла. Личная мужественная деятельность, крепость тела вновь приобретают ценность, оценки становятся более физическими, в питании появляется больше мяса. Прекрасные мужи становятся вновь возможными. Бледное ханжество (с мандаринами во главе, как о том мечтал Конт) отжило свой век. В каждом из нас сказано варвару “да”, также и дикому зверю. Именно поэтому от философов теперь можно ждать большего. — Кант еще со временем станет пугалом для птиц!

128
Я не нашел еще никаких основания к унынию. Кто сохранил и воспитал в себе крепкую волю вместе с широким умом, имеет более благоприятные шансы, чем когда-либо. Ибо способность человека быть дрессируемым стала весьма велика в этой сократической Европе; люди, легко обучающиеся, легко поддающиеся, представляют правило; стадное животное, даже весьма интеллигентное, подготовлено. Кто может повелевать, находит таких, которые должны подчиняться: я имею в виду, например, Наполеона и Бисмарка. Конкуренция с сильными и неинтеллигентными волями, которая служит главнейшим препятствием, незначительна. Кто же не справится с этими господами “объективными”, слабыми волей, в роде Ранке или Ренана!

129
Духовное просвещение — вернейшее средство сделать людей неустойчивыми, слабыми волей, ищущими сообщества и поддержки, короче развить в человеке стадное животное; вот почему до сих пор все великие правители-художники (Конфуций в Китае, imperium Romanum, Наполеон, папство в те времена, когда оно было обращено к власти, а не только к миру), в которых достигли своего кульминационного пункта господствующие инстинкты, пользовались и духовным просвещением, — по меньшей мере представляли ему свободу действия (как папы ренессанса). Самообман толпы по этому вопросу, как, например, это имеет место во всей демократии, высшей степени ценен: к измельчению человека и к приданию ему большей гибкости в подчинении всякому управлению стремятся, видя в том “прогресс”!

130
Высшая справедливость и кротость как состояние ослабления (Новый Завет и первоначальная христианская община, являющаяся полной betise у англичан, Дарвина, Уолеса). Ваша справедливость, о высшие натуры, гонит вас к suffrage universel и т.п., ваша человечность — к кротости по отношению к преступлению и глупости. С течением времени вы приведете этим путем глупость и необдуманность к победе: довольство и глупость — середина.

С внешней стороны: столетие необычайных войн, переворотов, взрывов. С внутренней стороны: все большая слабость людей, события как возбудители. Парижанин как европейская крайность.

Следствия:

варвары (сначала конечно под видом старой культуры);
державные индивиды (там, где варварские массы сил скрещиваются с несвязанностью по отношению ко всему прежде бывшему): Эпоха величайшей глупости, грубости и ничтожества масс, а также эпоха высших индивидов.
131
Бесчисленное множество индивидов высшей породы гибнут теперь: но кто уцелел, тот силен, как черт. Нечто подобное было во времена ренессанса.

132
Что отличает нас, действительно хороших европейцев, от людей различных отечеств, какое мы имеем перед ними преимущество? — Во-первых, мы — атеисты и имморалисты, но мы поддерживаем религии и морали стадного инстинкта: дело в том, что при помощи их подготовляется порода людей, которая когда-нибудь да попадает в наши руки, которая должна будет восхотеть нашей руки.

Мы по ту сторону добра и зла, но мы требуем безусловного признании святыни стадной морали.

Мы оставляем за собой право на многоразличные виды философии, в проповеди которой может оказаться надобность; таковой при случае может быть пессимистическая, играющая роль молота; европейский вид буддизма тоже при случае может оказаться полезным.

Мы будем, по всем вероятиям, поддерживать развитие и окончательное созревание демократизма: он приводит к ослаблению воли; на социализм мы смотрим как на жало, предотвращающее возможное душевное усыпление и леность.

Наше положение по отношению к народам. Наши предпочтения; мы обращаем внимание на результаты скрещивания.

Мы — в стороне, имеем известный достаток, силу; ирония по отношению к “прессе” и уровню ее образования. Забота о том, чтобы люди науки не обратились в литераторов. Мы относимся презрительно ко всякому образованию, совместному с чтением газет и в особенности с сотрудничеством в них.

Мы выдвигаем на первый план наше случайное положение в свете (как Гете, Стендаль), внешние события нашей жизни и подчеркиваем их, чтобы ввести в обман относительно наших задних планов. Сами мы выжидаем и остерегаемся связывать с этими обстоятельствами нашу душу. Они служат нам временным пристанищем и кровом, в которых нуждаются и которые приемлют странники, — мы остерегаемся в них приживаться.

Мы имеем преимущество перед нашими собратьями людьми — disciplinam voluntatis. Вся наша сила тратится на развитие силы воли, искусства, позволяющего нам носить маски, искусства разумения по ту сторону аффектов (также мыслить “сверхъевропейски”, до поры до времени).

Приуготовление к тому, чтобы стать законодателями будущего, владыками земли; по меньшей мере, чтобы этим стали ваши дети. Принципиальное внимание, обращенное на браки.

133
Двадцатый век. — Аббат Гальяни говорит где-то: Lа prevoyance est la cause des guerres actuelles de l’Europe. Si l’on voulait se donner la peine de ne rien prevoir, tout le monde serait tranquille, et je ne crois pas qu’on serait plus malheureux parce qu’on ne ferait pas la guerre. Так как я нимало не разделяю миролюбивых воззрений моего покойного друга Гальяни, то я и не боюсь кое-что предсказать и, таким образом, быть может, подать повод к появлению призрака войны.

Страшнейшее землетрясение вызовет и огромную потребность одуматься; а вместе с тем возникнут и новые вопросы.

134
Настало время великого полдня, ужасающего просветления: мой род пессимизма — великая исходная точка.

I. Коренное противоречие в цивилизации и в возвышении человека.
II. Моральные оценки как история лжи и искусство клеветы на службе у воли к власти (стадной воли, восставшей против более сильных людей).
III. Условия всякого повышения культуры (возможность отбора за счет толпы) суть условия роста вообще.
IV. Многосмысленность мира как вопрос силы, которая рассматривает все вещи под перспективой их роста. Морально — христианские суждения ценности как восстание рабов и рабская лживость (по сравнению с аристократическими ценностями античного мира).
КНИГА ВТОРАЯ
КРИТИКА ПРЕЖНИХ ВЫСШИХ ЦЕННОСТЕЙ
II.
Критика морали
Перевод М.Рубинштейна
1. Происхождение моральных оценок

253. Попытка мыслить о морали, не подпадая под ее чары, не доверяя коварству ее красивых жестов и взглядов. Миром, перед которым мы можем благоговеть, который отвечает нашему естественному стремлению к поклонению, истинность которого постоянно д о к а з у е т с е б я руководя частным и общим – этим миром является то христианское воззрение, в котором мы выросли.

Благодаря росту наблюдательности, скептицизма, научности (а также под влиянием повышенного инстинкта правдивости, т.е. опять-таки под воздействием христианства) такое толкование дела становилось для нас все менее допустимым.

Необыкновенно остроумный выход: кантовский критицизм. Интеллект стал оспаривать у самого себя право как на толкование мира в указанном смысле, так и на отклонение такого толкования. Удовлетворяются тем, что заполняют образовавшийся при этом пробел п о в ы ш е н н о й с т е п е н ь ю доверия и веры, отказом от всякого стремления доказать свою веру, созданием недоступного и непостижимого идеала (Бог).

Указанный Гегелем, по следам Платона, выход, — продукт романтики и реакции, — в то же время симптом исторического духа, новой с и л ы: “дух” сам есть не что иное, как “раскрывающийся и осуществляющийся идеал”: в “процессе”, в “становлении” раскрывается все большая доля того идеала, в который мы верили, — значит идеал осуществляется, вера наша направлена на б у д у щ е е, в котором она может отдаться своей благородной потребности поклонения. Короче говоря:

1) Бог для н а с непознаваем и недоказуем (заданная мысль теоретико-познавательного движения);

2) Бог доказуем, но только как нечто развивающееся, в состав которого входим и мы, и именно благодаря присущему нас стремлению к идеальному (задняя мысль историзирующего движения).

Ясно: критика н и к о г д а еще не касалась самого идеала, а лишь вопроса, откуда взялось противоречие с идеалом, почему он еще не достигнут или почему он не усматривается ни в малом, ни в большом.

Громаднейшая разница: ощущается ли указанная трудность как трудность на почве страсти, интенсивного желания или же мы приводимся к ней, как к проблеме, остротой нашей мысли и известной силой исторического воображения.

В стороне от религиозно-философского рассмотрения мы наблюдаем то же явление: утилитаризм (социализм, демократизм) критикует происхождение моральных оценок, но о н в е р и т в н и х так же, как и христианство. (Наивность – как будто от морали могло что-нибудь остаться, если бы не существовало санкционирующего Б о г а! “Тот свет” абсолютно необходим, если мы желаем сохранить веру в мораль).

О с н о в н а я п р о б л е м а: откуда это всемогущество в е р ы? В е р ы в м о р а л ь? (которая сказывается и в том, что даже основные условия жизни в угоду морали ложно истолковываются – вопреки нашим знаниям о мире животных и мире растений. “Самосохранение”; дарвинистская перспектива примирения альтруистических и эгоистических принципов).

254. Вопрос о п р о и с х о ж д е н и и н а ш и х о ц е н о к и табели благ решительно не совпадают с их критикой, как это думают сплошь и рядом; хотя, с другой стороны, не подлежит сомнению, что открытие pudendae originis1 известной вещи влечет за собой в области чувства уменьшение ценности возникшей этим путем вещи, подготовляет по отношению к ней почву для критического настроения и отношения.

Какой ценностью обладают сами наши оценки и таблицы моральных благ? К а к о в ы п о с л е д с т в и я и х г о с п о д с т в а? Для кого? В отношении чего? Ответ: для жизни. Но ч т о т а к о е ж и з н ь? Значит, тут необходимо новое, более ясное определение понятия “жизнь”. Моя формула этого понятия гласит: жизнь – это воля к власти.

К а к о е з н а ч е н и е и м е е т с а м ы й п р о ц е с с о ц е н к и? Является ли он указанием на существование иного метафизического мира, находящегося позади или по ту сторону нашего? (Как это казалось еще Канту, который жил до великого исторического движения). Короче говоря, г д е э т о т п р о ц е с с о ц е н к и в п е р в ы е в о з н и к? Или он вообще не возникал? Ответ: моральное оценивание есть вид и с т о л к о в а н и я, известный способ интерпретации. Само же истолкование есть симптом определенных духовного уровня господствующих мнений: а к т о и с т о л к о в ы в а е т? – Наши аффекты.

255. Все добродетели суть физиологические с о с т о я н и я, а именно главнейшее из органических функций, которые ощущаются как необходимые, как хорошие. Все добродетели, в сущности, 0 не что иное, как утонченные с т р а с т и и повышенные состояния.

Сострадание и любовь к человечеству как известная степень развития полового влечения. Справедливость как развитой инстинкт мести. Добродетель как удовольствие от сопротивления, воля к власти. Честь как признание сходного и равно могущественного.

256. Под “моралью” я понимаю систему оценок, имеющую корни в жизненных условиях известного существа.

257. Когда-то говорили о всякой морали: “по ее плодам вы познаете ее. Я говорю о всякой морали: “Она есть плод, по которому я узнаю ту п о ч в у, на которой он вырос”.

258. Моя попытка – рассматривать моральные суждения как симптомы и системы знаков, в которых находят свое выражение явления физиологического процветания или захудания, а также сознание условий сохранения и роста, — есть вид той интерпретации, которая исследует ценность астрологии, предрассудков, возникающих на почве инстинктов (рас, общин, различных ступеней, как-то: юности или увядания и т.д.).

В применении к специальной христианско-европейской морали: наши моральные суждения являются показателями упадка, неверия в жизнь, подготовкой пессимизма.

М о е о с н о в н о е п о л о ж е н и е: н е т м о р а л ь н ы х я в л е — н и й, а е с т ь т о л ь к о м о р а л ь н а я и н т е р п р е т а ц и я э т и х я в л е н и й. С а м а ж е э т а и н т е р п р е т а ц и я — в н е м о р а л ь н о г о п р о и с х о ж д е н и я.

Как понимать тот факт, что мы внесли своим толкованием п р о т и в о — р е ч и е в существование? Решающий факт: за всеми иными видами оценок властно стоят упомянутые моральные оценки. Предположим, что они отпадут, — чем будем мы тогда мерить? И какую ценность будет иметь тогда познание и т.д. и т.д.???

259. Я понял – во всякой оценке дело идет об определенной перспективе: о с о х р а н е н и е индивида, общины, расы, государства, церкви, веры, культуры. Благодаря з а б в е н и ю того факта, что нет никакой другой оценки, кроме основанной на перспективах, все кишит противоречивыми оценками, а с л е д о в а т е л ь н о и п р о т и в о р е ч и в ы м и в л е ч е — н и я м и в человеке. Это – п о к а з а т е л ь б о л е з н е н н о г о с о с т о я — н и я ч е л о в е к а в противоположность животному, где все наличные инстинкты служат вполне определенным задачам.

Но это столь противоречивое создание обладает в самом существе своем великим методом п о з н а н и я: оно может ощущать разнообразные за и против, оно возвышается до с п р а в е д л и в о с т и — до понимания, л е ж а – щ е г о п о т у с т о р о н у о ц е н о к д о б р а и з л а.

Самым мудрым человеком был бы с а м ы й б о г а т ы й п р о т и в о – р е ч и я м и, который обладал бы, так сказать, органами осязания для всех видов человека и для которого возможны были бы от времени до времени великие минуты г р а н д и о з н о г о с о з в у ч и я — редкая с л у ч а й н о с т ь для нас! Род планетоподобного движения.

260. “Хотеть” значит “хотеть цели”. “Цель” предполагает оценку. Но откуда возникают оценки? Лежит ли в основе их неподвижная норма “приятного и болезненного”?

Но в бесчисленных случаях мы только с о о б щ а е м известной вещи характер болезненного тем, что вкладываем в нее нашу оценку.

Сфера действия моральных оценок: они являются спутниками почти каждого чувственного впечатления. Мир благодаря этому является о к р а — ш е н н ы м.

Мы вложили в него наши цели и ценности: мы накопили благодаря этому в себе колоссальную скрытую массу с и л ы, но при с р а в н е н и и ценностей обнаруживается, что ценными считались самые противоположные вещи, что существовало много таблиц благ (следовательно ни чего “ценного в себе”).

При анализе отдельных таблиц благ выяснилось, что установка их есть закрепление у с л о в и й с у щ е с т в о в а н и я ограниченных групп (и часто ошибочных) в интересах сохранения.

.При рассмотрении т е п е р е ш н и х людей выяснилось, что мы применяем в е с ь м а р а з л и ч н ы е суждения оценки и что в них не заключено более никакой творческой силы, — моральное суждение лишилось теперь своей основы – “условий существования”. Оно в гораздо большей степени является лишним, оно далеко уже не причиняет прежней боли. Оно становится п р о и з в о л ь н ы м. Хаос.

Кто создаст ц е л ь, которая будет непоколебимо стоять перед человечеством, а также и перед отдельным индивидом? Когда-то хотели с о — х р а н я т ь с помощью морали, но теперь никто не хочет более с о х р а н я т ь тут нечего сохранять. Итак, м о р а л ь и щ у щ а я: с о з д а т ь себе цель.

261. Что служит к р и т е р и е м при оценке морального поступка? – 1) его бескорыстность, 2) его общеобязательность и т.д. Но это кабинетное морализирование.

Необходимо изучать народы, чтобы выяснить, что в каждом отдельном случае служило критерием и что в нем выразилось: вера в то, что “такое поведение образует одно из первых условий нашего существования”. Безнравственный значит “грозящий гибелью”. Но ведь все эти общественные группы, у которых мы открыли подобного рода положения, погибли: некоторые из таких положений подчеркивались каждый раз снова, потому что каждое вновь образующееся сообщество снова ощущало в них надобность, напр., в “не укради”. В те эпохи, когда невозможно было требовать солидарности чувств у целого общества (например, в imperium Romanun2), инстинкт этот принимал форму “спасения души”, выражаясь религиозным языком, или “высшего счастья”, выражаясь философски.

Ибо и чувства греческих моральных философов не были уже больше в согласии с чувствами их сограждан.

262. Н е о б х о д и м о с т ь л о ж н ы х ц е н н о с т е й. Можно опровергнуть известное суждение, показав его условности, но этим не уничтожается потребность в таком суждении. Л о ж н ы е ц е н н о с т и невозможно искоренить при помощи аргументов – совершенно так же, как и искаженную оптику в глазу больного. Нужно понять необходимость их с у щ е- с т в о в а н и я — они суть с л е д с т в и я причин, которые не имеют ничего общего с доводами.

263. У я с н и т ь с е б е и п о к а з а т ь проблему морали – это представляется мне новой и самой важной задачей. Я отрицаю, чтобы это было сделано в существующей моральной философии.

264.Сколько заблуждения, сколько лжи было всегда в представлениях человечества об основных фактах его внутреннего мира! Не иметь здесь глаз, хранить молчание здесь и оставаться пассивным.

265.Мы лишены ясного представления о том, какие п р е в р а щ е н и я испытало в своем развитии моральное суждение и как в действительности “добро” неоднократно и самым коренным образом превращалось в “зло”. Одно из таких перемещений я имею в виду, говоря о “нравственности нравов”. Точно так же и совесть переместила сферу своего действия: когда-то угрызение совести носило стадный характер.

266.

А. М о р а л ь к а к п р о д у к т б е з н р а в с т в е н н о с т и.

1) Чтобы моральные ценности могли достигнуть г о с п о д с т в а, они должны опираться исключительно на силы и аффекты безнравственного характера.

2) В о з н и к н о в е н и е моральных ценностей является делом безнравственных аффектов и соображений.

В. М о р а л ь к а к п р о д у к т о ш и б к и.

С. М о р а л ь в в о з р а с т а ю щ е м п р о т и в о р е ч и и с с а м о й с о б о й.

Возмездие. Правдолюбие, сомнение, нравственный суд. “Безнравственность” в е р ы в мораль.

Ступени:

абсолютное господство морали: все биологические явления измеряются и о ц е н и в а ю т с я по ее мерке;

опыты отождествления жизни и морали. (Симптом пробудившегося скептицизма: мораль не должна больше ощущаться как противоположность); несколько средств, даже трансцендентный путь;

п р о т и в о п о с т а в л е н и е ж и з н и и м о р а л и: мораль, судимая и осужденная с точки зрения жизни.

D. Насколько мораль была в р е д н а жизни:

а) наслаждению жизнью, благодарности по отношению к жизни и т.д.

b) украшению, облагораживанию жизни,

с) познанию жизни, развитию жизни, поскольку мораль стремилась внести разлад в в ы с ш и е явления жизни.

Е. Обратная оценка: ее п о л е з н о с т ь для жизни.

1. Мораль как принцип сохранения более крупных групп путем подчинения их членов: полезна для ч е л о в е к а “о р у д и я”.

2. Мораль как принцип сохранения в виду внутренней опасности, угрожающей человеку со стороны страстей, полезна для “с р е д н е г о ч е л о- в е к а”.

3. Мораль как принцип ограждения от угрожающих жизни влияний глубокой нужды и лишений, полезна для “с т р а ж д у щ е г о”.

4. Мораль как принцип, направленный против опасных порывов со стороны “мощных”, полезна для “у н и ж е н н о г о”.

267. Полезно брать “право”, “несправедливость” и т.д. в определенном узком, буржуазном смысле, вроде правила: “Поступай по праву и никого не бойся”: т.е. исполняй свой долг согласно определенной грубой схеме, в рамках которой живет известная общественная группа.

Не будем оценивать низко того, что тысячелетия господства морали привили нашему духу.

268. Не следует смешивать двух типов морали: морали, с помощью которой инстинкт защищается против начинающего декаданса, — и морали, при помощи которой именно этот декаданс себя формулирует, оправдывает и вместе с тем ведет себя к дальнейшему падению.

Первая бывает обыкновенно стоической, суровой, тиранической ( с а м с т о и ц и з м был такой тормозящей моралью); другая – мечтательна, сентиментальна, полна тайн, на ее стороне женщины и “прекрасные чувства” (такой именно моралью было первое х р и с т и а н с т в о).

269. Морализирование во всех его видах, взятое как объект изучения. Так же как з а г а д к а. Моральные явления занимали меня как загадка. Теперь я знал бы, что ответить на вопрос: как понимать то обстоятельство, что благо ближнего д о л ж н о иметь для меня более высокую ценность чем мое собственное? Но что сам ближний д о л ж е н ценить ценность своего блага иначе, чем я, а именно – он должен ставить как раз м о е благо выше своего? Что значит “ты должен”, которое рассматривается как нечто “данное” даже философами.

Безумная, на первый взгляд, мысль, что кто-нибудь должен ценить услугу, которую он оказывает другому, выше, чем оказанную ему самому, а этот другой, в свою очередь, смотреть на дело так же и т.д. (что следует считать известные поступки только потому хорошими, что тот, кто совершает эти поступки, имеет в виду не себя, а благо другого) имеет свой смысл, а именно как выражение инстинкта общественности, основанного на оценке вещей, полагающей, что отдельный индивид имеет вообще мало значения, все же вместе очень большое, причем предполагается, что они составляют именно о б щ е с т в е н н о е ц е л о е, с общим чувством и общей совестью. Следовательно, это есть известного рода упражнение в умении устремлять свой взгляд в определенном направлении, воля к оптике, которая позволяла бы видеть самого себя.

Моя мысль: тут отсутствуют цели, а таковыми д о л ж н ы б ы т ь о т- д е л ь н ы е и н д и в и д ы. Мы видим, к чему сводится жизнь в обществе – каждый отдельный индивид приносится в жертву и служит орудием. Пройдите по улице, и вы увидите только “рабов”. Куда? Зачем?

270. Каким образом происходит, что известное лицо уважает себя именно т о л ь к о в отношении моральных ценностей, что оно все остальное п о д ч и н я е т последним и низко ценит в сравнении с добром, злом, исправлением, спасением души и т.д.? Пример – Henri Fred. Amiel.3 Что обозначает м о р а л ь н а я и д и о с и н к р а з и я? Я спрашиваю как психолог, а также как физиолог, пример – Паскаль. То есть, в тех случаях, где нет недостатка и в иных значительных качествах; также в случае Шопенгауэра, который, очевидно, ценил то, чего у него не было и чего он н е м о г иметь… не есть ли это следствие просто вошедшего в привычку м о р а л ь н о г о т о л- к о в а н ия фактических состояний боли и неудовольствия? Не есть ли это известный способ ч у в с т в о в а т ь, при котором данное лицо, н е б у д у ч и в с о с т о я н и и п о н я т ь источника испытываемых им чувств неудовольствия, п р и б е г а е т д л я о б ъ я с н е н и я и х к м о р а л ь — н ы м г и п о т е з а м. Так что и переживаемые по временам чувства благосостояния и с и л ы всегда и немедленно освещаются под тем же углом зрения “чистой совести”, близости Бога, сознания с п а с е не и я?.. Следовательно о д е р ж и м ы й м о р а л ь н о й и д и о с и н к р а з и е й и л и: 1) на самом деле благодаря приближению к господствующему в данном обществе типу добродетели получает известную ценность: “хороший”, “ч е с т- н ы й” человек – нечто среднее и высокопочтенное – во всем, что касается уменья, он п о с р е д с т в е н е н, в области же желаний он во всем искренен, добросовестен, тверд, почтенен и надежен, и л и: 2) он только думает, что обладает известной ценностью, потому что ему кажется, что, вообще, иначе не мог бы объяснить себе все свои состояния, — он неизвестен самому себе, он таким способом истолковывает себя. Мораль как единственная с х е м а т о л – к о в а н и я, при которой человек выносит себя – своего рода гордость?..

271. П р е о б л а д а н и е м о р а л ь н ы х ц е н н о с т е й. — Следствия такого преобладания: гибель психологии и т.д., рок, который всюду тяготеет над ней. Что о б о з н а ч а е т это преобладание? На что оно указывает?

На известную сильную н а с т о я т е л ь н о с т ь определенного да или нет в этой области. Были пущены в ход все роды императивов для того, чтобы сообщить моральным ценностям видимую непоколебимость – они дольше всего предписывались – они к а ж у т с я инстинктивными как род внутренней команды. То, что моральные ценности ощущаются как стоящие в н е с п о р а, это является выражением у с л о в и й с о х р а н е н и я, с о ц и а л ь н о г о т е л а (целого). Практика, т.е. п о л ь з а, вытекающая из возможности понимать друг друга в высших вопросах ценностей, получила здесь известного рода санкцию. Мы видим, что здесь п р и м е н е н ы в с е с р е д с т в а, с помощью которых п а р а л и з у ю т с я размышления и критика в этой области – стоит вспомнить позицию самого Канта. Не говоря уже о тех, кто считает безнравственным всякое “исследование” в этом вопросе.

272. М о е н а м е р е н и е — показать абсолютную однородность всего совершающегося, применение же морального различения имеющим лишь з н а ч е н и е п е р с п е к т и в ы; показать, как все то, что одобряется как моральное, тождественно в своей сущности со всем безнравственным и сделалось возможным, как и, вообще, все дальнейшее развитие морали, только при помощи безнравственных средств и для безнравственных целей; как, наоборот, все, что клеймится как безнравственное, рассматриваемое со стороны экономической, оказывается более высоким и принципиальным, и как форма развития в направлении к большей полноте жизни в то же время с необходимостью обусловливает п р о г р е с с б е з н р а в с т в е н н о с т и. “Истина” есть та степень, в какой мы р а з р е ш а е м себе заглянуть вглубь э т о г о факта.

273. Но в конце концов беспокоиться нечего – дело в том, что нужно очень много моральности, чтобы быть безнравственным в этой утонченной форме; приведу одно сравнение у физиолога, который интересуется известной болезнью, и у больного, который хочет от нее излечиться, интересы не одинаковы. Предположим на минуту, что болезнь эта есть мораль – ибо она и действительно болезнь – и ч о мы, европейцы, больны ею: какие утонченные мучения и трудности ждут нас, если мы, европейцы, окажемся в то же время ее любознательными наблюдателями и физиологами! Пожелаем ли мы всерьез освободиться от морали? Захотим ли мы этого? Не говоря уже о том, м о ж е м л и мы это? Можем ли мы быть “излечены”?

2. Стадо

274. Ч ь ю в о л ю к в л а с т и п р е д с т а в л я е т с о б о й м о — р а л ь? — О б щ е е в истории Европы со времен С о к р а т а есть попытка обеспечить за м о р а л ь н ы м и ц е н н о с т я м и господство над всеми другими видами ценностей, так чтобы они были руководителями, судьями не только жизни, но также и 1) познания, 2) искусств, 3) государственных и общественных стремлений. “Стать лучше” — есть единственная задача; все остальное — с р е д с т в о к этому (или помеха, стеснение, опасность: следовательно – бороться с этими последними до уничтожения…). Сходное движение в И н д и и.

Что обозначает эта обнаруживающаяся в моральных ценностях в о л я к в л а с т и, которая проявлялась до сих пор на земле в самых необыкновенных формах развития?

О т в е т: три силы скрыты за ней – 1) инстинкт с т а д а против сильных и независимых; 2) инстинкт с т р а ж д у щ и х и неудачников против счастливых; 3) инстинкт п о с р е д с т в е н н о с т и против исключений. К о- л о с с а л ь н ы е в ы г о д ы э т о г о д в и ж е н и я, несмотря на деятельное участие в нем жестокости, коварства и ограниченности (ибо история б о р ь б ы м о р а л и с о с н о в н ы м и и н с т и н к т а м и ж и з н и оказывается сама величайшей безнравственностью, какая до сих пор существовала на земле…).

275. Лишь немногим удается усмотреть проблему в том, среди чего мы живем, к чему мы привыкли издавна, — наш глаз как раз для этого не приспособлен. Мне представляется, что это в особенности относится к нашей морали.

Проблема – “каждый человек как объект для других” – достаточный повод для оказания высшей чести другим; себе же самому – нет!

Проблема “ты должен”: влечение, которое, подобно половому влечению, не в состоянии обосновать само себя6 оно не должно подпадать под действие осуждения, выпадающего на долю других инстинктов, наоборот, оно должно служить масштабом их ценности и быть их судьей!

Проблема “равенства”; тогда как все мы жаждем отличия – как раз в этом случае от нас требуют, наоборот, чтобы мы предъявляли к себе точно такие же требования, как к другим. Это – страшная безвкусица, это – явное безумие! Но оно ощущается как нечто святое, возвышенное, противоречие же разуму почти совершенно не замечается.

Самопожертвование и самоотверженность как заслуга, безусловное повиновение морали и вера в то, что перед ней мы все равны.

Пренебрежение к жизни и отречение от жизни и счастия как заслуга, с одной стороны, и полный отказ от создания собственных ценностей, строгое требование, чтобы и все остальные отказались от него, с другой – “ценность поступков о п р е д е л е н а р а з н а в с е г д а — каждое отдельное лицо должно подчиниться этой оценке”.

Мы видим: здесь говорит авторитет – а кто этот авторитет? Нужно простить человеческой гордости, что она искала этот авторитет как можно выше, чтобы чувствовать себя возможно менее приниженной под его властью. Итак – говорит Бог!

Бог нужен был как безусловная санкция. Для которой нет инстанций выше ее самой, как “категорический император”; или, поскольку дело идет о вере в авторитет разума, требовалась метафизика единства, которая сумела бы сообщить всему этому логичность.

Предположим теперь, что вера в Бога исчезла, возникает снова вопрос – “кто говорит?” – Мой ответ, взятый не из метафизики, а из физиологии животных — г о в о р и т с т а д н ы й и н с т и н к т. Он хочет быть господи ном (отсюда его “ты должен”0, он признает отдельного индивида только в согласии с целым и в интересах целого, он ненавидит порывающего свои связи с целым, он обращает ненависть всех остальных единиц против него.

276. В основе всякой европейской морали лежит п о л ь з а с т а д а — скорбь всех высших, редких людей заключается в том, что все, что их отличает, связывается в их сознании с чувством умаления и унижения. П р е и м у щ е с т- в а теперешнего человека являются для него источником мистической удрученности; посредственность же, которую, как и стадо мало беспокоят разные вопросы и совесть, — она чувствует себя прекрасно к удрученности сильных (Паскаль, Шопенгауэр).

Ч е м о п а с н е е к а ж е т с я с т а д у и з в е с т н о е с в о й с т в о, т е м о с н о в а т е л ь н е е о н о п о д в е р г а е т с я о п а л е.

277. Мораль п р а в д и в о с т и в стаде. “Ты должен быть доступен познанию, твое внутреннее я должно обнаруживаться в отчетливых и неизменных знаках, иначе ты опасен; и если ты зол, то твоя способность притвориться крайне вредна для стада. Мы презираем таинственных, не поддающихся познанию. — С л е д о в а т е л ь н о ты должен сам себя считать познаваемым, ты не должен быть с к р ы т ы м от самого себя, ты н е должен верить в свою и з м е н ч и в о с т ь”. Значит требование правдивости предполагает п о з н а в а е м о с т ь и п о с т о я н с т в о личности. Фактически задача воспитания – привести члена стада к о п р е д е л е н н о й в е р е относительно сущности человека: оно с н а ч а л а с а м о с о з д а е т э т у в е р у, а потом, основываясь на этой вере, требует “правдивости”.

278. Внутри стада, внутри каждой общины следовательно inter pares4, с л и ш к о м в ы с о к а я о ц е н к а значения правдивости имеет большой смысл. Не позволять обманывать себя, а с л е д о в а т е л ь н о — как правило личной морали, — не обманывать самому! Взаимное обязательство между равными! Опасливость и осторожность заставляют б е р е ч ь с я о б м а н а с о с т о р о н ы: психологической предпосылкой служит такая же осторожность, обращенная в н у т р ь. Недоверие как источник правдивости.

279. К к р и т и к е с т а д н ы х д о б р о д е т е л е й. Intertia5 выражается: 1) в доверии, потому что недоверие требует напряжения, наблюдения, раздумья; 2) в почтении – там, где различие во власти велико и подчинение неизбежно: чтобы не бояться, пробуют любить, высоко ценить и интерпретировать различие во власти, как различие ц е н н о с т и, так что зависимость не в ы з ы в а е т б о л ь ш е п р о т е с т а; 3) в стремлении к истине. Где истина? Там, где дано объяснение, которое вызывает в нас минимум напряжения духовных сил (помимо того, лгать крайне утомительно); 4) в симпатии. Уподобляться другим, стремиться чувствовать вместе с ними, п р е д- п о л а г а т ь у других такие же чувства доставляет облегчение: мы имеем здесь нечто пассивное, по сравнению с тем активным, которое отстаивает свое священнейшее право оценки и непрерывно его осуществляет (а это не дает покоя); 5) в беспартийности и хладнокровии суждения – боятся напряжения аффекта и предпочитают стоять в стороне, быть “объективными”; 6) в честности – предпочитают лучше подчиняться существующему закону, чем с о з д а в а т ь таковой для себя, чем приказывать себе самому и другим; страх перед необходимостью приказывать – лучше подчиниться, чем реагировать; 7) в терпимости – страх перед необходимостью осуществлять свое право, творить суд.

280. Инстинкт стада видит в с е р е д и н е и с р е д н е м нечто высшее и наиболее ценное: это – то положение, которое занимает большинство, и тот образ поведения и действия, которые ему при этом свойственны. В силу этого инстинкт является противником табели о рангах, которая рассматривает подъем от низшего к высшему в то же время как нисхождение от наибольшего числа к наименьшему. Стадо ощущает и с к л ю ч е н и е, стоящее как над ним, так и под ним, как нечто ему враждебное и вредное. Его уловка по отношению к исключениям высшего порядка, к более сильным, более могущественным, более мудрым, более плодотворным, заключается в том, чтобы убедить их взять на себя роль блюстителей, пастырей, стражей, стать п е р в ы м и с л у г а м и стада – таким образом оно превращает опасность в выгоду. На середине нет места для страха: здесь ни в чем не ощущается одиночество; здесь мало простора для недоразумения; здесь господствует равенство; здесь собственное бытие ощущается не как упрек, а как и с т и н н о е бытие; здесь царствует довольство. Недоверие проявляют лишь к исключениям; то, что ты исключение, вменяется тебе в вину.

281. Если мы. руководствуясь инстинктом общественности, создаем правила и запрещаем известные поступки, то мы запрещаем, само собой, не известный вид “бытия”, не “образ мыслей”, а только определенное направление этого “Бытия”, известный способ применения на практике этого “бытия”, этого “образа мыслей” – но тут является на сцену идеолог добродетели, м о — р а л и с т и говорит: “Господь читает в сердцах!.. Что в том, что вы воздерживаетесь от определенных поступков, от этого вы не делаетесь лучше!” Ответ: Милостивый государь, длиноухий поклонник добродетели, мы ничуть не хотим быть лучше, мы очень довольный собой, мы не хотим только п р и ч и н я т ь друг другу в р е д а, — и поэтому мы запрещаем известные поступки в известном отношении, именно по отношению к нам самим, тогда как мы не нахвалимся этими поступками, когда они направлены против врагов общества, — например, против вас. Мы воспитываем наших детей в этом направлении, мы прививаем им эту точку зрения… Если бы мы преисполнились этим “богоугодным” радикализмом, как рекомендует нам ваше святое сумасбродство, если бы мы были настолько наивны, чтобы осудить вместе с упомянутыми поступками и их источник – “сердце”, “образ мыслей”. То это равносильно было бы осуждению самого нашего существования, а вместе с ним — осуждению его верховной предпосылки – образа мыслей, сердца, страсти, которые мы чтим высшими почестями. При помощи наших законов мы пресекаем для этого образа мыслей возможность прорываться в ненадлежащих формах и искать новых путей, — мы поступаем благоразумно когда мы предписываем себе такие законы, мы вместе с тем остаемся н р а в с т в е н н ы м и… Догадываетесь ли вы, хотя бы в отдаленной степени – каких жертв это нам стоит, сколько самоукрощения, самопреодоления, суровости по отношению к самим себе нужно для этого. Мы необузданы в наших желаниях, бывают минуты, когда мы готовы пожрать друг друга… Но “чувство общности” одерживает верх над нами: заметьте же себе это, — это почти определение нравственности.

282. С л а б о с т ь с т а д н о г о з в е р я создает совершенно такую же мораль, как слабость декадента: они понимают друг друга, они в с т у п а ю т в с о ю з (большие религии декаданса всегда рассчитывают на поддержку со стороны стада). Все болезненное само по себе чуждо стадному животному, само по себе последнее неоцененно; но будучи неспособно управлять собой, оно нуждается в “пастыре”, — это прекрасно понимают священники… Государство недостаточно интимно; не может в достаточной мере соблюдать тайны; “руководство совестью” ускользает от него. В каком отношении стадному животному прививается священниками болезненность?

283. Н е н а в и с т ь к т е л е с н о и д ух о в н о п р и в и л е г и р о — в а н н ы м; восстание безобразных, неудавшихся душ против красивых, гордых, бодрых. Их средство – заподозривание красивого, гордого, радостного; “не существует никаких заслуг”, “опасности громадны – мы д о л ж н ы трепетать и чувствовать себя плохо”, “естественность есть зло – нужно бороться с природой! Т а к ж е и с разумом” (противоестественное как высшее).

И опять в роли эксплуатирующих это состояние и привлекающих “народ” на свою сторону являются представители религий. “О грешнике” более радуется Бог, чем “о праведнике”. В э т о м борьба против “язычества” (угрызение совести как средство разрушения душевной гармонии).

Н е н а в и с т ь с р е д н и х к и с к л ю ч е не и я м, стада – к независимым (обычный, как подлинная “нравственность”). Поворот в сторону борьбы п р о т и в “эгоизма”. Ценным объявляется только то, что – “для другого”. “Мы все равны”, — против властолюбия; против властвования вообще; против привилегий; против сектантов, свободомыслящих, скептиков; против философии (как противоречащей “инстинкту орудия и углов”); у самих философов “категорический императив”, моральная природа объявляется “всеобщей и вездесущей”.

284. О д о б р я е м ы е состояния и наклонности: мирный, славный, умеренный, скромный, почтительный, тактичный, храбрый, целомудренный, честный, верный, верующий, прямой, доверчивый, преданный, сострадательный, готовый помогать, добросовестный, простой, мягкий, справедливый, щедрый, снисходительный, послушный, бескорыстный, независтливый, добрый, трудолюбивый.

Следует различать: насколько т а к и е с в о й с т в а развиваются как с р е д с т в а к осуществлению определенной воли и ц е л и (часто “злой” цели); или как естественные с л е д с т в и я какого-нибудь доминирующего аффекта (напр., д у х о в н о с т ь); или как выражение нужды, т.е.: у с л о в и е с у щ е с т в о в а н и я (пример: гражданин, раб, женщина и т.д.).

Summa6: все эти свойства, взятые вместе, о щ у щ а ю т с я к а к “х о- р о ш и е”, н е р а д и н и х с а м и х, а применительно к масштабу “общества”, “стада” как средство к достижению целей этих последних, как нечто необходимое для их сохранения и процветания и в то же время как следствие подлинного с т а д н о г о и н с т и н к т а в отдельном индивиде; таким образом – на службе у некоего инстинкта, который по с у щ е с т в у о т- л и ч е н от этих с о с т о я н и й д о б р о д е т е л и. Ибо стадо по отношению к внешнему миру в р а ж д е б не о, к о р ы с т о л ю б и в о, б е з ж а л о с т н о, исполнено властолюбия, недоверия и т.д.

А н т а г о н и з м сказывается в лице “п а с т ы р я”: в нем должны совмещаться п р о т и в о п о л о ж н ы е друг другу свойства стада.

Смертельная вражда стада против и е р а р х и и: ее инстинкт на стороне у р а в н и т е л е й (Христос). По отношению к с и л ь н ы м единицам (les souverains)7 оно враждебно, несправедливо, необуздано, нескромно, нахально, бестактно. Трусливо, лживо, коварно, безжалостно, скрытно, завистливо, мстительно.

285. Я учу: стадо стремится сохранить известный тип и обороняется на обе стороны, как против вырождающихся (преступников и т.д.), так и против выдающихся над ним. Тенденция стада направлена на неподвижность, застой и сохранение, в нем нет ни чего творческого.

Приятные чувства, которые внушает нам добрый, доброжелательный, справедливый человек (в противоположность к напряжению, боязни, которые вызывает в нас великий, новый человек) суть чувства нашей личной безопасности и равенства; этим путем стадное животное идеализирует свою стадную природу и только тогда и чувствует себя хорошо. Это выражение чувства благосостояния маскируется красивыми словами – отсюда возникает – “мораль”. Но понаблюдайте-ка н е н а в и с т ь с т а д а к правдивому.

286. Не следует заблуждаться в самом себе! Кто слышит в себе голос морального императива в той форме, как его понимает альтруизм, что принадлежит к с т а д у. Если же в тебе говорит обратное чувство, если ты чувствуешь в своих бескорыстных и самоотверженных поступках опасность для себя, свое уклонение с пути, то ты не принадлежишь к стаду.

287. Моя философия направлена в сторону и е р а р х и и — не в сторону индивидуалистической морали. Стадное чувство должно господствовать в стаде, — но не выходить за его пределы: вожакам стада нужна в самом корне своем отличная от стадной оценка их собственных поступков, равным образом – независимым или “хищным” животным и т.д.
3. Об обще-моралистическом

288. М о р а л ь к а к п о п ы т к а о б о с н о в а т ь ч е л о в е ч е с — к у ю г о р д о с т ь. Теория “свободной мысли” антирелигиозна. Она хочет создать для человека право мыслить себя как причину своих возвышенных состояний и поступков: она есть форма растущего “ч у в с т в а г о р д о с т и”.

Человек чувствует свое могущество, или, как говорят, свое “счастье”; этому состоянию должна предшествовать “воля”, — иначе оно не принадлежит ему. Добродетель есть попытка привести всякое сильное чувство счастья в связь с фактом волнения в настоящем и прошлом, как необходимо ему предшествующим. Если в сознании регулярно возникает воля к определенным поступкам, то известное чувство власти может быть истолковано как ее продукт. Это простая о п т и к а п с и х о л о г и и, основанная всегда на ложном предположении, что ничто не принадлежит нам, что не было в сознании как объект желания. Все учение об ответственности связано с этой наи вной психологией, полагающей, что истинной причиной может быть только воля и что для того, чтобы иметь право считать с е б я причиной, нужно иметь уверенность, что этому предшествовал акт воли.

О б р а з у е т с я о б р а т н о е т е ч е н и е: в лице философов морали, все еще находящихся под влиянием того указанного нами предрассудка, что всякий ответственен только за то, чего он хотел. Ценность человека сводят к его м о р а л ь н о й ц е н н о с т и; следовательно его моральность должна считаться за prima causa8; следовательно в человеке должен быть принцип, “свободная воля”, как causa prima. Здесь всегда кроется задняя мысль: если человек не есть causa prima как воля, то он не ответственен, следовательно, он не подлежит совсем моральному суду, — добродетель или порок были бы тогда автоматичны и машинальны.

In summa9: чтобы человек мог иметь к себе уважение, он должен быть способным стать также и злым.

289. А к т е р с т в о как следствие морали, “свободной воли”. Новый шаг в р а з в и т и и с а м о г о ч у в с т в а в л а с т и — оно само стало источником своих высоких состояний (своего совершенства), — следовательно, как отсюда сейчас же заключили, оно само должно было их и ж е л а т ь…

(Критика: именно всякая совершенная деятельность бессознательна и не намеренна; сознание является выражением несовершенного и часто болезненного состояния личности. Л и ч н о е с о в е р ш е н с т в о, я в л я ю – щ е е с я п р о д у к т о м в о л и, как с о з н а т е л ь н о с т ь, как разум с диалектикой, есть карикатура, своего рода самоптротиворечие…Известная степень сознательности делает совершенство н е в о з м о ж н ы м — ф о р м а а к т е р с т в а).

290. М о р а л ь н а я г и п о т е з а в ц е л я х о п р а в д а н и я Б о- г а гласила: дурное должно быть добровольно (только для того, чтобы можно было верить и в д о б р о в о л ь н о с т ь х о р о ш е г о), а с другой стороны, всякое зло и страдание имеет целью с п а с е н и е д у ш и.

Понятие “вины”, как н е связанное с последними основаниями существующего, и понятие “наказания”, как благотворного воспитательного средства, следовательно, как акта д о б р о г о Бога.

Абсолютное господство моральных оценок н а д всеми другими: не сомневались в том, что Бог не может быть злым и не может причинить никакого вреда, т.е. представляли себе “совершенство” только как м о р а л ь н о е совершенство.

291. Ценность поступка должна находиться в зависимости от того, что ему предшествовало в с о з н а н и и — как это неверно! – и этой маркой измеряли моральность и даже криминальность…

Ценность поступка должна быть измеряема его последствиями – говорят утилитаристы – оценка поступка по его происхождению включает невозможность, а именно – невозможность знать это последнее.

Но можем ли мы знать последствия? Пожалуй, не далее пяти шагов. Кто мог бы сказать, к чему известный поступок побудит, или что может он возбуди ть или вызвать против себя? Как стимул к чему-либо? Как искра, может быть, для взрывчатого вещества?.. Утилитаристы наивны… И, наконец, мы должны бы были у з н а т ь сначала, ч т о полезно, — и здесь также их взор не заглядывает далее пяти шагов… они не имеют ни какого понятия о великой экономии, которая не может обойтись без зла.

Мы не знаем происхождения, не знаем следствий, -0 имеет ли следовательно поступок, вообще, какую-нибудь ценность?

Остается сам поступок: сопровождающие его явления в сознании, те да и нет, которые следуют за его выполнением; лежит ли ценность поступка в субъективных явлениях, сопутствующих ему? (это значило бы измерять ценность музыки степенью удовольствия или неудовольствия, которое она нам доставляет… которое она доставляет к о м п о з и т о р у). Несомненно – поступок сопровождается чувствами оценки, напр., чувством власти, принуждения, бессилия, свободы, легкости или, ставя вопрос иначе, можно ли свести ценность поступка к физиологическим ценностям – представляется ли он выражением совершенной или стесненной жизни? Возможно, что в этом выражается его б и о л о г и ч е с к а я ценность…

Итак, если поступок не поддается оценке ни по его прорисхождению, ни по его следствиям, ни по сопровождающим его явлениям, то его ценность есть “х”, неизвестное…

292. Мы л и ш а е м м о р а л ь е е е с т е с т в е н н о г о х а р а к — т е р а, когда о т д е л я е м поступок от человека, когда обращаем нашу ненависть или презрение против “греха”, когда думаем, что существуют поступки, которые хороши или плохи сами по себе.

В о с с т а н о в л е н и е “е с т е с т в е н н о с т и”: поступок сам по себе совершенно лишен ценности – все дело в том, к т о его совершает. То же самое “преступление” может быть в одном случае верховным правом, в другом – позорным клеймом. В действительности только эгоизм побуждает судящих рассматривать данный поступок или его автора в отношении к их собственной пользе или вреду (или в отношении к сходству или несходству с ними).

293. Понятие “прпедосудительный поступок” представляет значительные трудности. Ничто из всего того, что вообще происходит, не может быть само по себе предосудительно: и б о н е л ь з я ж е л а т ь, ч т о б ы е г о н е б ы л о, потому что все отдельное так связано с целым, что желать исключить что-нибудь – значит исключить все. Предосудительный поступок означает – мир вообще никуда не годен…

И даже в этом последнем случае – в ни куда не годном мире, само отвержение было бы тоже никуда не годным… И последовательным выводом из воззрения, которое все осуждает, была бы практика, которая все утверждает… Если все совершающееся представляет собой как бы большой круг, то все одинаково, ценно, вечно необходимо. Во всех коррелятивных понятиях, как-то: да и нет, предпочтение и отвержение, любовь и ненависть, выражается только известная перспектива, известные интересы определенных типов жизни; само же по себе все, что существует, говорит “да”.

294. К р и т и к а с у б ъ е к т и в н ы х ч у в с т в ц е н н о с т е й. С о- в е с т ь. Некогда делали умозаключение – совесть осуждает данный поступок, следовательно этот поступок предосудителен.

В действительности совесть осуждает поступок потому, что он долгое время был осуждаем. Она только повторяет, она не создает ценностей. То, что некогда привело к осуждению известных поступков, было н е совесть, а знакомство с их следствиями (или предубеждение против них)… Одобрение совести, отрадное чувство “внутреннего мира” — явления того же порядка, как и наслаждение художника своим произведением, — оно ничего не доказывает… Довольство собой столь же мало может быть мерилом того, к чему оно относится, как его отсутствие может служить аргументом против ценности известной вещи. Мы далеко не имеем достаточно знаний для того, чтобы быть в состоянии измерять ценность наших поступков, к тому же нам недостает способности относиться к ним объективно – даже если мы порицаем известный поступок, мы являемся не судьями, а стороной… Благородные порывы, как спутники поступков, ни чего не доказывают касательно их ценности – художник может даже в состоянии величайшего пафоса произвести на свет ничтожную вещь. Скорее следовало бы сказать, что эти порывы обманчивы: они отвлекают наш взгляд, нашу силу от критики, осторожности, от подозрения, что мы делаем глупость… Они делают нас глупыми.

295. Мы наследники совершавшихся в течение двух тысячелетий вивисекций совести и самораспятия: в этом наш продолжительнейший опыт, наше мастерство, может быть и, во всяком случае, наша утонченность. Мы тесно связали естественные склонности с дурной совестью.

Возможен был бы обратный опыт: связать с дурной совестью неестественные склонности, я разумею наклонности к потустороннему, к тому, что противоречит чувству, мышлению, к немыслимому, противоестественному, — короче говоря, все прежние идеалы, которые все, без исключения, были идеалами мирооклеветания.

296. Великие п р е с т у п л е н и я в п с и х о л о г и и:

1) что все формы н е п р и я т н о г о и н е с ч а с т ь я неправильно связывали с несправедливостью (виною) – (у страдания отняли его невинность);

2) что все с и л ь н ы е ч у в с т в а у д о в о л ь с т в и я (задор, сладострастие, триумф, гордость, смелость, познание, уверенность в себе и счастье) клеймились как соблазн, как грех, как нечто подозрительное;

3) что ч у в с т в а с л а б о с т и, сокровеннейшие проявления трусости, недостаток уверенности в себе назывались священными именами и проповедывались как желательные в высшем смысле;

4) что все в е л и к о е в человеке неправильно интерпретировалось как самоотречение, как самопожертвование в интересах чего-то другого, для других; что даже у познающего, даже в художнике о б е з л и ч е н и е изображалось как источник его высшего познания и мощи;

5) что л ю б о в ь была подменена преданностью (и альтруизмом) в то время как она есть присоединение к себе или уделение от чрезмерного богатства личности. Только самые ц е л ь н ы е личности могут любить; обезличенные, “объективные” – суть самые плохие любовники (пусть спросят самок!). Это справедливо также в отношении любви к Богу и “отечеству”; нужно иметь твердую опору в себе самом (эгоизм как растворение личности в “я”; альтруизм как растворение личности в д р у г о м);

6) жизнь как наказание, счастье как искушение; страсти как нечто бесовское, доверие к себе как нечто безбожное.

В с я э т а п с и х о л о г и я есть п с и х о л о г и я в о с п р е п я т – с т в о в а н и я, своего рода з а м у р о в ы в а н и е из страха; с одной стороны толпа (неудачники и посредственные) хочет таким способом оградить себя от более сильных (и п о м е ш а т ь их развитию), с другой стороны – сделать священными и единственно достойными почитания те влечения, которым она сама больше всего обязана своим преуспеванием. Ср. священнослужителей у евреев.

297. Следы пренебрежения к природе под влиянием трансцендентной морали: возвеличение с а м о о т р е ч е н и я, культ альтруизма; вера в в о з — м е з д и е в пределах игры следствий, вера в “доброту”, даже в “гений”, как мнимые с л е д с т в и я с а м о о т р е ч е н и я, продолжающееся освящение церковью гражданской жизни; абсолютное нежелание понимать историю (как воспитательное средство в целях морализирования) или пессимизм в воззрениях на историю (как воспитательное средство в целях морализирования) или пессимизм в воззрениях на историю (последний такое же следствие обесценивания природы, как п с е в д о о п р а в д а н и е истории, нежелание видеть то, что в и д и т пессимист).

298. “М о р а л ь р а д и м о р а л и” – важная ступень в денатурализации последней: мораль сама является в роли верховной ценности. В этой фазе она пропитывает собой религию: например, в иудействе. Но есть и такая фаза, где она снова о т м е ж е в ы в а е т с я от религии, где ей никакой Бог недостаточно “морален”, поэтому она предпочитает безличный идеал… Это имеет место в настоящее время.

“И с к у с с т в о р а д и и с к у с с т в а” столь же опасный принцип: этим вносится мни мая противоположность в вещи, — в результате оклеветание реальности (“идеализация в сторону б е з о б р а з н о г о”). Отрывая известный идеал от действительности, мы тем самым унижаем действительность, делаем ее беднее содержанием, клевещем на нее. “П р е к р а с н о е ради “п р е к р а с- н о г о”, “и с т и н н о е ради и с т и н н о г о”, “д о б р о ради д о б р а” — это три формы враждебного о т н о ш е н и я к действительности.

И с к у с с т в о, п о з н а н и е, м о р а л ь — с у т ь с р е д с т в а: вместо того, чтобы видеть в них тенденцию к повышению уровня жизни, их привели в связь с п р о т и в о п о л о ж н о с т ь ю ж и з н и, с “Б о г о м” — как некоторые откровения высшего мира, который просвечивает в них время от времени…

“П р е к р а с н о е” и “б е з о б р а з н о е”, “и с т и н н о е” и “л о ж н о е”, “д о б р о и з л о” — эти р а з г р а н и ч е н и я и а н т а г о н и з м ы указывают на условия существования и повышения, не человека вообще, а некоторых замкнутых и прочных комплексов, которые стремятся отмежеваться от своих противников. В о й н а, которая отсюда возникает, и есть самое существенное при этом: она есть средство о т г р а н и ч е н и я, которое у с и- л и в а е т изоляцию…

299. М о р а л и с т и ч е с к и й н а т у р а л и з м: сведение мнимо-эмансипированной, сверхъестественной ценности морали к ее истинной “природе”, т.е. к е с т е с т в е н н о й и м м о р а л ь н о с т и, к естественной полезности и т.д.

Я мог бы определить тенденцию настоящих изысканий как “м о р а л и с т и ч е с к и й не а т у р а л и з м”. Моя задача заключается в том, чтобы привести мнимо-эмансипированные и у т р а т и в ш и е с в о ю п р и р о д у моральные ценности назад к их природе, т.е. к их естественной “и м м о р а л ь – н о с т и”.

NB. Сравнить со “святостью” евреев и ее естественным основанием; совершенно так же обстоит дело с в о з в е д е н н ы м в в е р х о в е н с т в о н р а в с т в е н н ы м з а к о н о м, оторванным от связи с его природой (до п р о т и в о п о л о ж н о с т и к природе).

Ступени денатурализации м о р а л и (так называемой и д е а л и з а — ц и и); мораль:

как путь к индивидуальному счастью,

как продукт познания,

как категорический императив,

как путь к святости,

как отрицание воли к жизни,

(растущая ж и з н е в р а ж д е б н о с т ь морали).

300. Подавленная и уничтоженная е р е с ь в морали. Понятия: языческое, мораль господ, virtu10.

301. М о я п р о б л е м а: как велик вред, причиненный до настоящего времени человечеству моралью, так же как и его моральность? Вред для жизни, духа и т.д.

302. Пора наконец отставить в угол человеческие ценности, где им, собственно, и место: как ценностям рабочим. Немало животных видов исчезло с лица земли; если бы исчез человек, то ничто в свете не изменилось бы. Нужно быть достаточно философом, чтобы с удовольствием созерцать также и э т о ничто (Nil admirari11).

303. Человек – незаметный, слишком высоко о себе мнящий животный вид, время которого, к счастью, ограничено; жизнь на земле в целом – мгновенье, эпизод, исключение без особых последствий, нечто, что пройдет бесследно для общей физиономии земли; сама земля, подобно остальным созвездьям – зияние между двумя ничто, событие без плана, разума, воли, самосознания, худший вид необходимого, г л у п а я необходимость. Что-то возмущается в нас против такой точки зрения, змея-тщеславие нашептывает нам: все это должно быть ложным и б о это возмущает нас… Разве не могло бы все это быть одной видимостью? И человек, несмотря на все это, говоря словами Канта — — “.

4. Как обеспечить господство добродетели

304. О б и д е а л е м о р а л и с т а. Этот трактат посвящается великой п о л и т и к е добродетели. Мы предназначили его для тех, кому важно научиться не тому, как самому с д е л а т ь с я добродетельным, а как с д е л а т ь других добродетельными – как о б е с п е ч и т ь г о с п о д с т в о д о б р о д е т е л и. Я хочу даже показать, что для того, чтобы хотеть последнего – господства добродетели, — мы принципиально не должны желать первого; мы тем самым отказываемся от возможности стать добродетельными. Эта жертва велика, но цель стоит, может быть, такой жертвы. И – даже больших жертв… И некоторые из самых знаменитых моралистов шли на этот риск. Дело в том, что ими уже была познана и предвосхищена та истина, которой должен учить в первый раз этот трактат — что г о с п о д с т в о д о б р о д е т е л и м о ж е т б ы т ь д о с т и г н у т о т о л ь к о с п о м о щ ь ю т е х ж е с р е д с т в, которыми вообще достигают господства, и, во всяком случае, не п о с р е д с т в о м добродетели.

Как мы уже сказали, в этом трактате идет речь о политике добродетели: он формулирует идеал этой политики, он описывает ее такой, какой она должна была бы быть, если бы что-нибудь могло быть на сей земле совершенным. Но ведь ни один философ не усомнится в том, что следует считать образцом совершенной политики; конечно – маккиавеллизм. Но маккиавеллизм, pur, sans melange, cru, vert, dans toute son aprete12, сверхчеловечен, божественен, трансцендентен; человек никогда не осуществляет его вполне, а разве что только с ним соприкасается. И в этом рассматриваемом нами более узком роде политики, в политике добродетели, идеал этот по-видимому, никогдап не был еще достигнут. И Платон только коснулся его. Даже ук самых беспристрастных и сознательных м о р а л и с т о в (а это, ведь, и есть название для таких политиков морали и всякого рода открывателей новых моральных сил) можно открыть (при условии, конечно, что у нас есть глаза для скрытых вещей), следы того, что они отдали свою дань человеческой слабости. О н и в с е т я г о т е – л и к д о б р о д е т е л и и для самих себя, — по крайней мере в периоды утомления, — первая капитальная ошибка моралиста , — в качестве последнего ему надо быть и м м о р а л и с т о м д е л а. Что именно он н е должен таковым к а з а т ь с я, это другое дело: такое принципиальное самоограничение (или, выражаясь моральным языком, — притворство) должно входить вместе со всем остальным в канон моралиста и его собственного и главного учения об обязанностях, — без нее он никогда не достигнет совершенства в своем роде. Свобода от морали, а т а к ж е о т и с т и н ы ради той цели, которая стоит всякой жертвы ради г о с п о д с т в а м о р а л и,- так гласит этот канон. Моралистам нужна п о з а д о б р о д е т е л и, а также поза истины. Их ошибка начинается только там, где они у с т у п а ю т добродетели, где они теряют власть над добродетелью, где они сами становятся м о р а л ь н ы м и, становятся п р а в д и в ы м и. Великий моралист, между прочим, необходимо должен быть и великим актером; опасность для него заключается в том, что его притворство нечаянно может стать его натурой, — точно так же, как его идеал в том, чтобы различать подобно богам свое esse13 все, что он ни делает, он должен делать sub specie boni14? – высокий, далекий, требовательный идеал! И в самом деле речь идет о том, что моралист подражает как своему образцу не кому иному, как самому Богу – Богу, этому величайшему аморалисту дела, какой только существует, но который, тем не менее, умеет оставаться тем, что он е с т ь — д о б р ы м Богом…

305. Опираясь исключительно на добродетель, нельзя утвердить господство добродетели; когда опираются на добродетель, то отказываются от власти, утрачивают волю к власти.

306. П о б е д а морального идеала достигается при помощи тех же “безнравственных” средств, как всякая победа: насилием, ложью, клеветой, несправедливостью.

307. Кто знает, как возникает всякая с л а в а, тот будет относиться подозрительно и к той славе, которой пользуется добродетель.

308. Мораль столь же “безнравственна”. Как любая иная вещь на земле. Сама моральность есть форма безнравственности.

Великое о с в о б о ж д е н и е, связанное с уразумением этого факта. Антагонизм удален из вещей, однообразие всего совершающего с о х р а н е — н о.

309. Есть люди, которые тщательно разыскивают все безнравственное. Когда они высказывают суждение6 “Это несправедливо”, то они хотят сказать: “Надо это устранить и изменить”. Наоборот, — я никак не могу успокоиться, пока я не выяснил в чем б е з н р а в с т в е н н о с т ь всякой данной вещи. Раз я вывел это на свет Божий, — равновесие мое снова восстановлено.

310. А. П у т и к в л а с т и: ввести новую добродетель под именем с т а р о й, — связать ее с “интересами” личности (“счастье”, как ее следствие и наоборот), — искусство клеветы на оказываемое ей сопротивление, использование выгод и случаев к ее возвеличению, превращение приверженцев ее путем жертвы, обособления в ее фанатиков — в е л и к а я с и м в о л и к а.

В. Д о с т и г н у т а я власть: 1) принудительные средства, которыми располагает добродетель, 2) ее средства совращения, 3) этикет (придворный штат) добродетели.

311. К а к и м и с р е д с т в а м и д о б р о д е т е л ь д о с т и г а е т в л а с т и? — Точь-в-точь теми же средствами, что и политическая партия: клеветой, подозрением, подкапыванием под противоборствующие добродетели, уже добившиеся власти, окрещиванием их новыми именами, систематическим преследованием и насмешкой. Следовательно: и с к л ю ч и т е л ь н о п р и п о м о щ и “б е з н р а в с т в е н н о с т е й”.

Что делает над собой известная с т р а с т ь, чтобы стать д о б р о д е т е л ь ю? — Перемена имени, принципиальное отречение от своих целей, — упражнение в самонепонимании; союз с существующими и признанными добродетелями; афишированная враждебность к их противникам. Стремление по возможности заручиться покровительством освящающих властей; опьянить, вдохновить; лицемерие идеализма; привлечь на свою сторону партию, которая и л и одержит вместе с ней верх, и л и погибнет… стать б е с с о з н а т е л ь — н ы м, н а и в н ы м…

312. Жестокость утончили до трагического сострадания в такой степени, что она н е п р и з н а е т с я более за жестокость. Точно так же половая любовь приняла форму amour passion15, рабский дух – форму христианского послушания, унижения – форму смирения; заболевание nervi sympatici16, например, как пессимизм, паскализм или карлейлизм и т.д.

313. Мы отнеслись бы с предубеждением к известному человеку, если бы мы услышали, что ему нужны особые о с н о в а н и я, чтобы оставаться порядочным; несомненно, что мы станем избегать общения с ним. Словечно “ибо” в известных случаях компрометирует; иногда мы даже о п р о в е р г а — е м себя самих одним единственным “ибо”. И вот, если мы еще вдобавок слышим, что такому искателю добродетели нужны с о м н и т е л ь н ы е основания, чтобы оставаться респектабельным, то едва ли это дает нам основание повысить наше к нему уважение. Но он идет далее, он приходит к нам, он говорит нам в лицо: “Вы мешаете моей моральности вашим неверием, господин неверующий! Пока вы не верите в мои п л о х и е о с н о в а н и я, — иными словами, в Бога, в кары того света, в свободу воли, вы мешаете моей добродетели… Мораль – необходимо устранить неверующих – они мешают м о р а л и з а ц и и м а с с”.

314. Наши священнейшие убеждения, то, что неизменно в нас по отношению к высшим ценностям, это – с у ж д е н и я н а ш и х м у с к у л о в.

315. М о р а л ь в о ц е н к е р а с и с о с л о в и й. Так как а ф — ф е к т ы и о с н о в н ы е в л е ч е н и я у каждой расы и у каждого сословия до известной степени отражают условия их существования (или, по меньшей мере, условия, при которых они дольше всего отстаивали свое существование), то требовать, чтобы они были “добродетельны”, значило бы требовать:

чтобы они изменили свой характер, чтобы они вылезли из своей кожи и зачеркнули свое прошлое;

чтобы они перестали различаться друг от друга;

чтобы они уподобились друг другу в потребностях и притязаниях, — яснее, — ч т о б ы о н и п о г и б л и…

Таким образом воля к установлению о д н о й морали является на поверку т и р а н и е й того вида, для которого она скроена, над другими видами: это – уничтожение или переобмундирование последних по образцу господствующего вида (все равно, — для того ли, чтобы не внушать ему более страза, или чтобы быть им использованным). “Уничтожение рабства” – по-видимому, дань “человеческому достоинству”: на самом же деле – у н и ч т о — ж е н и е известного, в корне отличного вида (подкапывание под его ценности и его счастье).

То, в чем заключается сила в р а ж д е б н о й р а с ы или враждебного сословия, истолковывается как с а м о е д у р н о е, самое вредное в них: ибо в этом они нам вредны (их “добродетели” опорачиваются и перекрещиваются).

Если человек или народ в р е д и т н а м, то это считается достаточным доводом п р о т и в него, но с его точки зрения м ы желательны для него, в качестве тех, из которых они могут извлечь пользу для себя.

Стремление “гуманизировать” (которое весьма наивно полагает, что решило вопрос о том, “что человечно” ) есть тартюфство, под прикрытием которого вполне определенный род людей стремится достигнуть господства, — точнее, это – вполне определенный инстинкт, с т а д н ы й и н с т и н к т. “Равенство людей”, то, что с к р ы в а е т с я под тенденцией, стремящейся все большее число людей сделать р а в н ы м и как людей.

“З а и н т е р е с о в а н н о с т ь” в установлении о б щ е о б я з а — т е л ь н о й м о р а л и. (Уловка: сделать сильные страсти – властолюбие и жадность – покровителями добродетели).

В какой мере всякого рода д е л о в ы е л ю д и и стяжатели, — словом, все, кто должны давать в кредит и брать в кредит, в ы н у ж д е н ы стоять за одинаковый характер и одинаковое основание ценности: мировая т о р г о в л я и мировой о б м а н — всяческого рода завоевывают силой и, так сказать, п о к у п а ю т для себя добродетель.

Таковы же отношения г о с у д а р с т в а и всякого вида господства к чиновникам и солдатам; так же поступает и наука, чтобы работать с уверенностью и сберегать силы. То же самое справедливо и в отношении с в я- щ е н н о с л у ж и т е л е й.

Здесь, следовательно, общеобязательная мораль устанавливается силой, ибо с помощью ее достигается известная выгода; а для того, чтобы обеспечить ей победу, объявляется война безнравственности и пускается в ход насилие – по какому праву? Без всякого права, а просто под давлением инстинкта самосохранения. Те же самые классы пользуются и м м о р а л ь н о с т ь ю там, где она им выгодна.

316. Лицемерная личина, которую носят напоказ все у ч р е ж д е н и я г р а ж д а н с к о г о о б щ е с т в а, должна показать, что они суть, якобы, п о р о ж д е н и я м о р а л ь н о с т и, например: брак, труд, профессия, отечество, семь, порядок, право. Но так как все они без исключения созданы для с р е д — н е г о сорта людей, в целях защиты последнего против исключения и исключительных потребностей, то нет ни чего удивительного, что в этом случае мы видим такую массу лжи.

317. Нужно защищать д о б р о д е т е л ь против проповедников добродетели – э о ее злейшие враги. Ибо они проповедуют добродетель как идеал для в с е х; они отнимают у добродетели прелесть чего-то редкого, неподражаемого, исключительного, незаурядного – ее а р и с т о к р а т и ч е с — к о е о б а я н и е. Равным образом должно бороться с закоснелыми идеалистами, которые ревностно выстукивают все горшки и бывают очень довольны, когда при этом получают пустой звук, — какая наивность, — т р е б о — в а т ь великого и редкого и констатировать его отсутствие со злобой и презрением к людям! Например, ясно, как Божий день, что каждый б р а к может иметь ту ценность, какой обладают лица, вступающие в брак, т.е. что брак в общем и среднем будет чем-то жалким и непристойным: никакой пастор, никакой бургомистр не может сделать из него чего-либо иного.

Д о б р о д е т е л ь имеет против себя все инстинкты среднего человека: она невыгодна, нецелесообразна, она изолирует; она сродни страсти и мало доступна разуму; она портит характер, голову, смысл, — если мерить ее меркой среднего человека; она возбуждает вражду к порядку, ко л ж и, которая в скрытом виде заключена во всяком порядке, всяком установлении, всякой действительности, она самый в р е д н ы й п о р о к, если оценивать ее по степени ее вредного действия на д р у г и х.

Я узнаю добродетель по тому, что она: 1) не стремится быть узнанной; 2) не предполагает всюду добродетели, а как раз нечто иное; 3) н е с т р а д а — е т от отсутствия добродетели, а, наоборот, она видит в этом обстоятельстве лишь выражение расстояния, отделяющего людей, на основании которого добродетель имеет право на наше уважение; она не сообщается другим; ;0 она не занимается пропагандой…; 5) она никому не позволяет разыгрывать судью, потому что она всегда есть добродетель в с е б е; 6) она делает именно все то, что обыкновенно в о с п р е щ а е т с я; добродетель, как я ее понимаю, есть собственно vetitum17 во всяком стадном законодательстве; 7) короче говоря, она добродетель в стиле Возрождения, virtu18, д о б р о д е т е л ь, с в о б о д н а я о т м о р а л и н а (moralinfrei).

318. Прежде всего, господа добродетельные, вы не должны иметь никаких преимуществ перед нами, мы постараемся вселить в вашу душу надлежащую с к р о м н о с т ь: то, что вам советует ваша добродетель, есть жалкое себялюбие и благоразумие. И если бы у вас было побольше силы и мужества, то вы не опускались бы в такой мере до степени добродетельных нулей. Вы делаете из себя, что вы можете: частью то, что вы должны – к чему вас вынуждают ваши обстоятельства, — частью то, что вам доставляет удовольствие, частью то, что вам кажется полезным. Но раз вы делаете только то, что подсказывается вашими склонностями или что вам приносит пользу, то в этом отношении вы н е и м е е т е п р а в а н и т р е б о в а т ь п о х в а л с е б е, н и п о з в о л я т ь х в а л и т ь с е б я. Если человек т о л ь к о добродетелен, то он принадлежит к в е с ь м а м е л к о й п о р о д е – людей. Тут не должно быть места заблуждению! Люди, которые в чем-нибудь выдавались, никогда не были такого рода добродетельными ослами, их глубочайший инстинкт, — инстинкт отпущенной им меры власти, не нашел бы себе в таком случае достаточного выражения, между тем как с точки зрения вашей микроскопической дозы власти нет ничего мудрее добродетели. Но за вами преимущество ч и с л а, а поскольку вы т и р а н и з и р у е т е, мы будем вести с в а м и войну…

319. Д о б р о д е т е л ь н ы й ч е л о в е к уже потому низший вид человека, что он не представляет собой “личности”, а получает свою ценность благодаря тому, что он отвечает известной схеме человека, которая выработана раз навсегда. У него нет ценности a parte19: его можно сравнивать, у него есть равные ему, он не д о л ж е н быть единичным.

Переберите качества х о р о ш е г о человека, почему они нам приятны? Потому что с ним нам не нужно воевать, потому что он не вызывает в нас ни недоверия, ни осторожности, ни сдержанности, ни строгости: наша лень, добродушие, легкомыслие ч у в с т в у ю т с е б я х о р о ш о при этом. Наше х о р о ш е е с а м о ч у в с т в и е и е с т ь т о, ч т о м ы п р о е ц и р у е м и з с е б я н а р у ж у и засчитываем хорошему человеку как его с в о й с т — в о, как его ц е н н о с т ь.

320. Добродетель является при известных условиях просто почтенной формой глупости, — кто мог бы быть из-за этого на нее в претензии? И этот вид добродетели не пережит еще и по настоящее время. Некоторого рода милая крестьянская простота, которая возможна, однако, во всехсословияхи к которой нельзя относиться иначе, как с почтением и улыбкой, еще и теперь верит в то, что все в хороших руках, а именно: в “руце Божией”, — и когда она отстаивает это положение с такой скромной уверенностью, как будто она утверждает, что дважды два четыре, то мы – другие, поостережемся ей противоречить. Для чего смущать э т у чистую глупость? Для чего омрачать ее нашими опасениями насчет человека, народа, цели, будущего? И если бы мы и хотели этого, мы не могли бы. Она в н о с и т в в е щ и свою собственную почтенную глупость и доброту (ведь для нее пока жив еще старый Бог, deus myors20!), а мы – остальные, вносим в вещи нечто иное: — нашу загадочную натуру, наши противоречия; нашу мудрость, более глубокую, более болезненную, более подозрительную.

321. Кому добродетель достается легко, тот даже смеется над ней. В добродетели невозможно сохранить серьезность: достигнув ее, сейчас же спешат прыгнуть дальше -–куда? В чертовщину.

Как интеллигенты стали, между тем, все наши дурные склонности и влечения! Как мучит их научное любопытство! Истинные крючки на удочках познания!

322. Нужно связать порок с чем-нибудь явно мучительным так, чтобы заставить бежать от порока, с целью избавиться от того, что с ним связано. Таков знаменитый случай Тангейзера. Тангейзер, выведенный из терпения вагнеровской музыки, не в состоянии выдерживать далее даже Венеру; добродетель вдруг приобретает привлекательность в его глазах, тюрингенская дева повышается в цене; и – что невероятнее всего – ему начинает нравиться ария Вольфрама фон Эшенбаха.

323. П а т р о н а т д о б р о д е т е л и. Алчность, властолюбие, леность, глупость, страх: все они заинтересованы в деле добродетели; поэтому-то она и стоит так твердо.

324. Д о б р о д е т е л ь не встречает больше доверия, ее притягательная сила пропала; разве что кто-нибудь снова сумеет выпустить ее на рынок в виде необычной формы приключений и распутства. Она требует от своих поклонников слишком много экстравагантности и тупоумия, чем в наше время восстанавливает против себя совесть. Конечно, в глазах бессовестных и совершенно нерассудительных людей именно это и может стать источником ее нового обаяния, — и вот теперь она является тем, чем она еще никогда не была, — п о р о к о м.

325. Добродетель остается самым дорогим пороком – п у с т ь она им и остается!

326. Добродетели столь же опасны, сколь и пороки, поскольку мы допускаем, чтобы они властвовали над нами извне в качестве авторитета и закона, а не порождаем их, как надлежало бы, сначала из самих себя, как наиболее личную форму самообороны, как нашу потребность, как условие именно н а ш е г о существования и роста, которое мы познаем и признаем, — независимо от того, растут ли другие вместе с нами при одинаковых или различных условиях. Это положение об опасности добродетели, взятой независимо от личности, о б ъ е к т и в н о й добродетели, справедливо также и относительно скромности: из-за нее погибает много выдающихся умов. Моральность скромности способствует крайне вредному размягчению таких душ, которые одни только имеют право быть при известных условиях т в е р — д ы м и.

327. Необходимо шаг за шагом суживать и ограничивать царство моральности: нужно извлечь на свет Божий подлинные имена действующих в этом случае инстинктов и окружить их заслуженным почетом, после того как их столь долгое время прятали под лицемерной маской добродетели; ради стыда перед нашей “честностью”, все настойчивее в нас говорящей, нужно отучиться от стыда, заставляющего нас отрекаться от наших естественных инстинктов и замалчивать их. Мерою силы должна служить большая или меньшая способность обюходиться без добродетели. Мыслима такая высота, на которой понятие “добродетели” настолько бы изменило свое содержание, что звучало бы как virtu21, как добродетель Возрождения, как свободная от моралина добродетель. А пока – как далеки мы еще от этого идеала!

С у ж е н и е о б л а с т и м о р а л и — свидетельство ее совершенствования. Везде, где еще не могли мыслить к а у з а л ь н о, мыслили м о р а л ь н о.

328. В конце концов – чего я достиг? Не станем скрывать от себя крайне странного результата: я сообщил добродетели новую п р и в л е к а т е л ь ность она действует как нечто з а п р е щ е н н о е. П р о т и в н е е н а п р а в л е н а н а ш а у т о н ч е н н е й ш а я ч е с т н о с т ь, она засолена в “cumgrano salis22” угрызений научной совести; от нее отдает какой-то старомодностью и антиками, так что теперь она, наконец, привлекает рафинированных и возбуждает их любопытство, — короче говоря, она действует как порок. Только теперь, когда мы узнали, что все есть только ложь и видимость, мы получили снова право на эту прекраснейшую из формы лжи – на ложь добродетели. Нет больше инстанции, которая была бы вправе запретить ее нам; только после того, как мы вскрыли сущность добродетели, как известной ф о р м ы и м м о р а л ь н о с т и, она снова у з а к о н е н а, — она водворена на надлежащее место и уравнена в правах в соответствии с ее основным значением, она составляет часть коренной безнравственности всего существующего – как первостепенный продукт роскоши, как самая высокомерная, самая драгоценная и самая редкостная форма порока. Мы разгладили ее морщины и сорвали с нее духовное облачение, мы избавили ее от навязчивости толпы, освободили ее от бессмысленного оцепенения, пустого взгляда, высокой прически, иератической мускулатуры.

329. Повредил ли я этим добродетели?.. Так же мало, как анархисты – властителям: именно с тех пор, как в них стали стрелять, они снова прочно сидят на своем троне… Ибо так было всегда и всегда будет так – нельзя какой-нибудь вещи принести больше пользы, как преследуя ее и травя ее всеми собаками… Это – сделал я.

5. Моральный идеал

А. К критике идеалов

330. Начать последнюю с того, чтобы уничтожить слово “и д е а л”: критика ж е л а т е л ь н о с т е й.

Только очень немногие отдают себе отчет в том, что включает в себя точка зрения ж е л а т е л ь н о с т и, всякое “таково оно должно быть, но оно не таково” или даже “так оно должно было быть”: осуждение общего хода вещей. Ибо в этом последнем нет ни чего изолированного: самое малое является носителем целого, на твоей маленькой несправедливости возведено все здание будущего; всякая критика, которая касается самого малого, осуждает одновременно и все целое. Если мы, далее, допустим, что моральная норма, как полагал это даже Кант, никогда вполне не осуществляется и постоянно возвышалась над действительностью в виде некоторого рода потустороннего мира, который никогда с ней не смешивается, то мораль заключала бы в себе суждение о целом, которое позволяло бы, однако, спросить: о т к у д а о н а б е р е т п р а в о н а э т о? Каким образом часть берет на себя смелость в данном случае играть роль судьи по отношению к целому? И если бы это моральный суд и недовольство действительностью были, как это утверждали, неискоренимым инстинктом, то не являлся ли бы, может быть, тогда этот инстинкт одной из неискоренимых глупостей и в то же время нескромностей нашей species23? Но, утверждая это, мы совершаем именно то, что мы порицаем; точка зрения желательности, незаконной игры в суд составляет принадлежность хода вещей, точно так же, как и всякая несправедливость и всякое несовершенство, — тут именно и проявляется наше представление о “совершенстве”, не находящее себе удовлетворения. Всякое влечение, ищущее удовлетворения, является выражением недовольства данным положением вещей. А в самом деле? Не составлено ли мировое целое сплошь из недовольных частей, которые все движутся стремлением к желательному, не сводится ли “сам мировой ход вещей” именно к такому “прочь отсюда! прочь от действительности!”? Не есть ли “ход вещей” – сама вечная неудовлетворенность? Может быть желательность и есть сама движущая сила? Может быть она — deus24?

Важно, как мне сдается, расстаться раз навсегда с понятиями “в с е”, “единство”, “сила”, “безусловное”; иначе мы неизбежно должны видеть в них высшую инстанцию и называть “Богом”. Необходимо раздробить всеобщность; отучиться от преклонения перед всеобщностью; то, что мы отдавали незнакомому и целому, сохранить для ближайшего, нашего.

Кант, например, говорит: “Две вещи вечно останутся достойными почитания” (заключение практического разума) – мы в настоящее время, пожалуй, сказали бы: “пищеварение почтеннее”. “Всеобщность” неизбежно основа принесла бы с собой старые проблемы: “как возможно зло?” и т.д. Итак, не существует н и к а к о й в с е о б щ н о с т и, н е т великого чувствилища, инвентаря или магазина силы.

332. Человек, как он д о л ж е н быть, — это звучит для нас столь же нелепо, как “дерево, как оно должно быть”.

333. Этика или “философия желательности”.

“Д о л ж н о было бы быть иначе”, “д о л ж н о быть иначе” – зародышем этики, стало быть, является недовольство.

Можно было бы найти выход, во-первых, выбирая случаи, где этого чувства н е т налицо, во-вторых, поняв всю заключающуюся в нем самонадеянность и глупость, ибо требовать, чтобы ч т о – н и б у д ь было иным, чем оно есть, значит требовать, чтобы в с е было иначе, — в этом требовании заключена уже отрицательная критика целого. Н о с а м а ж и з н ь е с т ь т а к о е т р е б о в а н и е.

Констатировать, что есть, к а к оно есть, — это представляется чем-то невыразимо более значительным, более серьезным, чем всякое “так оно должно было быть”, потому что последнее, как форма человеческой критики и самоуверенности, заранее осуждено посмешище. В нем выражается потребность, которая домогается, чтобы устройство мира было приноровлено к нашему человеческому благополучию, а также решение сделать все возможное для осуществления этой задачи.

С другой стороны, только это требование “так должно было бы быть” вызвало к жизни то, другое стремление к тому, что е с т ь. А именно, знание того, что е с т ь, есть уже следствие постановки вопроса: “Как? Возможно ли это? Почему именно так?” Удивление, вызванное несогласованностью наших желаний и мирового процесса, привело к необходимости познакомиться с мировым порядком. Может быть дело обстоит и иначе; может быть – то “так оно должно было бы быть” и есть наше стремление покорить мир.

334. В настоящее время, когда мы не можем подавить в себе легкой иронии, выслушивая “человек д о л ж е н быть таким-то и таким-то”, когда мы безусловно держимся того, что человек, несмотря на все, может с т а т ь только тем, что он е с т ь (несмотря на все – это значит: вопреки воспитанию, обучению, среде, случайностям и катастрофам), мы научились в вопросах морали самым курьезным образом и з в р а щ а т ь отношение причины и следствия, и ничто, может быть, не отличает нас более решительно от прежних последователей морали. Мы, например, не говорим больше “порок есть п р и — ч и н а того, что данный человек должен погибнуть также и физиологически”; точно так же мы не говорим: “человек обязан своим благосостоянием добродетели, она обеспечивает ему должную жизнь и счастье”. Наше мнение, наоборот, таково,что порок и добродетель не причины, а только с л е д с т в и я. Мы делаемся порядочными людьми потому, что мы с у т ь порядочные люди, т.е. потому, что мы рождены с капиталом хороших инстинктов и в благоприятных условиях… Если ты появился на свет бедняком, от родителей, которые во всем только расточали и ничего не скопили, то ты “неисправим”, это значит – созрел для каторжных работ и дома умалишенных…

Мы в настоящее время не можем более мыслить моральную дегенерацию отдельно от физиологической: первая есть простой комплекс симптомов последней; необходимо бывают дурными, как необходимо бывают больными… Дурной – это слово обозначает для нас известные состояния н е – м о щ и, б е с с и л и я, которые связаны с типом дегенерации, например: слабость воли, неопределенность и даже множественность “личности”, бессилие ответить реакцией на какое-нибудь раздражение и неумение “владеть собой”, несвобода от всякого рода внушения со стороны чужой воли. Порок не причина, порок есть с л е д с т в и е… Порок есть довольно произвольное отграничение понятия, имеющее целью объединить известные следствия физиологического вырождения. Общее положение, которое выставлено христианством – “человек дурен” – имело бы свое оправдание, если бы мы были вправе тип дегенерата считать нормальным типом человека. Но это, может быть, преувеличение. Несомненно, это положение справедливо всюду, где именно христианство процветает и господствует; ибо оно является указанием на нездоровую почву, на почву, благоприятную для вырождения.

335. Нельзя достаточно надивиться человеку, если иметь в виду его умение отстоять себя, выдержать, использовать обстоятельства, уничтожить своих противников; наоборот, если мы будем наблюдать человека со стороны его ж е л а н и й, он покажется нам самым нелепым существом… Ему как бы нужна арена для упражнений в трусости, лености, слабости, слащавости, низкопоклонстве, чтобы дать возможность отдыха его сильным и мужественным добродетелям – это и есть ж е л а т е л ь н о с т и человека, его “идеалы”. Человек, испытывающий ж е л а н и я, отдыхает от вечно ценного в нем, от своей деятельности, на ничтожном, абсурдном, лишенном ценности, ребяческом. Обнаруживающаяся при этом духовная нищета и неизобретательность у этого столь изобретательного и находчивого животного ужасна. “Идеал” есть как бы пеня, которую человек платит за колоссальную затрату сил, которую ему надо развить во всех действительных и настоятельных задачах. Когда исчезает реальность, является на сцену сон, утомление, слабость; “идеал” представляет до известной степени форму сна, утомления, слабости… Самые сильные и самые беспомощные натуры ничем не отличаются друг от друга, когда они переживают это состояние: они о б о г о т в о р я ю т п р е — к р а щ е н и е работы, борьбы страстей, напряжения, противоположностей, “реальности”, in summa25… борьбы за познание, т р у д а, связанного с познанием.

“Невинность” – так называют они идеальное состояние поглупения; “блаженство” – идеальное состояние лени; “любовь” – идеальное состояние стадного животного, которое не желает больше иметь врагов. Таким способом все, что унижает и губит человека, возводится в и д е а л.

336. Желание у в е л и ч и в а е т то, чем хотят обладать; само оно растет от неисполнения, в е л и ч а й ш и е и д е и — это те, которые создало наиболее бурное и наиболее продолжительное желание. Мы приписываем вещам б о л ь ш е ц е н н о с т и, чем больше растет наше стремление к ним: если “моральные ценности” стали в ы с ш и м и ц е н н о с т я м и, то это показывает, что моральный идеал был наименее в ы п о л н и м ы м (поскольку он представлялся миром, лежащим по ту сторону в с я к и х с т р а д а н и й, средством б л а ж е н с т в а). Человечество обнимало со все возрастающим жаром о д н и облака; в конце концов оно своему отчаянию, своему бессилию дало имя “Бога”…

337. Наивность, обнаруживаемая в отношении последних “ж е л а т е — л ь н о с т е й”, — в то время, как еще не знают “почему?” человека.

338. Н е н а п о м и н а е т л и м о р а л ь в и з в е с т н о м о т н о- ш е н и и ф а л ь ш и в о м о н е т ч и к а? Она утверждает, что якобы что-то з н а е т, а именно: что такое “добро и зло”. Это значит утверждать, что знаешь, для чего человек существует, — его цель, его назначение. Это значит утверждать, что знаешь, что у человека е с т ь цель, назначение.

339. Что человечество должно выполнить одну общую задачу, что оно как целое стремится к какой-нибудь одной цели, — это весьма неясное и произвольное представление еще очень юно. Может быть от него снова освободятся раньше, чем оно станет “idee fixe26”… Оно не может считаться целым, это человечество: оно представляет собой тесно переплетающуюся массу восходящих и нисходящих жизненных процессов – у нас нет юности с последующей з р е л о с т ь ю и, наконец, старостью. Напротив, слои лежат вперемежку и друг над другом – и через несколько тысячелетий может быть будут существовать более юные типы человека, чем те, которые мы можем констатировать теперь. С другой стороны, явления декаданса свойственны всем эпохам человечества: везде есть отбросы и продукты разложения, выделение продуктов упадка и отложения само по себе есть жизненный процесс.

В эпоху господства христианских предрассудков э т о г о в о п р о с а в о в с е н е с у щ е с т в о в а л о: все дело сводилось к спасению отдельной души; большая или меньшая продолжительность жизни человечества не принималась во внимание. Лучшие из христиан желали, чтобы человечество возможно скорее пришло к концу; относительно же того, что нужно отдельной личности, н и к а к и х с о м н е н и й н е б ы л о… Задача для каждого отдельного индивида как теперь, так и в любой момент будущего для будущего человека, была ясно поставлена: ценность, смысл; сфера ценностей были неподвижны, безусловны, вечны, едины с Богом… То, что отклонялось от этого вечного типа, было греховно, исходило от дьявола, осуждено…

Центр тяжести ценности лежал для каждой души в ней самой: спасение или осуждение! Спасение в е ч н о й души! Самая крайняя форма с о с р е д о – т о ч е н и я н а с е б е… Для каждой души возможно было только одно усовершенствование, только один идеал, только один путь к искуплению… Самая крайняя форма р а в е н с т в а, связанная в то же время с оптическим преувеличением важности отдельного человека, доходящим до бессмыслицы… Сплошь бессмысленно – важные души, вращающиеся в ужасном страхе вокруг самих себя.

Теперь ни один человек не верит больше в это бессмысленное важничанье, и мы пропустим нашу мудрость через си то презрения. Тем не менее остается непоколебленной о п т и ч е с к а я п р и в ы ч к а связывать ценность человека с приближением к и д е а л ь н о м у ч е л о в е к у; в сущности, как перспектива самососредоточения, так и р а в н о п р а в и е п е- р е д и д е а л о м остаются и по сю пору в силе. In summa27: в е р я т в т о, ч т о з н а ю т, в чем должен заключаться крайний п р е д е л ж е л а т е л ь — н о г о в смысле приближения к идеальному человеку.

Но эта вера есть только результат необыкновенной п р и в ы ч к и иметь под рукою христианский идеал; последний тотчас снова извлекается на свет Божий, как только делается попытка подвергнуть анализу “идеальный тип”. Полагают, что знают, в о – п е р в ы х, что приближение к известному типу желательно; в о – в т о р ы х, что знают – какого рода этот тип; в – т р е — т ь и х, что всякое уклонение от этого типа есть регресс, задержка, утрата силы и власти человека… Мечтать об условиях, где этот с о в е р ш е н н ы й ч е — л о в е к будет иметь за собой колоссальное численное большинство – выше этого не удалось подняться нашим социалистам, и даже господам утилитаристам. Таким путем р а з в и т и ю человечества, по-видимому, ставится известная ц ел ь; во всяком случае, вера в п о с т у п а т е л ь н о е д в и ж е н и е п о н а п р а в л е н и ю к и д е а л у есть единственная форма, в которой мыслится в настоящее время некоторого рода ц е л ь в истории человечества. In summa: наступление “ц а р с т в а Б о ж и я” перенесено в будущее, на землю, в человеческие дела, но, в сущности, сохранена вера в с т а р ы й идеал…

340. Б о л е е с к р ы т ы е ф о р м ы к у л ь т а х р и с т и а н с к о г о м о р а л ь н о г о и д е а л а. С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “п р и р о д ы”, введенное в обращение мечтательными поклонниками природы (чуждое всякого чутья того страшного, неумолимого и цинического, которое имеется налицо даже в “самых красивых” аспектах), в некотором роде попытка в ы ч и т а т ь в природе вышеупомянутую морально-христианскую “человечность” понятие природы у Руссо, как будт о “природа” есть свобода, доброта, невинность, право, справедливость, и д и л л и я, — в сущности, все тот же к у л ь т х р и с т и а н с к о й м о р а л и. Собрать места. Показывающие, что именно восхищало поэтов, напр., в горных высях и т.д. Что Гете искал в природе – почему он почитал Спинозу. Совершенное н е з н а н и е предпосылки этого к у л ь т а…

С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “ч е л о — в е к” a la Кант и Стюарт Милль, по возможности даже предмет культа… Это все тот же культ христианской морали под новым названием… Свободомыслящие, Гюйо, напр.

С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “и с к у с — с т в а”, как сочувствия всему страждущему, обездоленному (даже и с т о р и я, напр., Тьерри) – это опыть-таки все тот же культ христианского морального идеала.

А о с о ц и а л и с т и ч е с к о м и д е а л е и говорить нечего: он целиком является продуктом того же плохо понятого христианского идеала морали.

341. П р о и с х о ж д е н и е и д е а л а. Исследование почвы, на которой он произрастает.

А. Исходить из “эстетических” состояний, в которых мир к а ж е т с я полнее, круглее, с о в е р ш е н н е е — я з ы ч е с к и й идеал; в нем преобладает самоутверждение (о т д а ю т). Высший тип – к л а с с и ч е с к и й идеал, как выражение благополучного состояния в с е х главных инстинктов. Затем в нем высший стиль — в е л и к и й с т и л ь. Выражение самой “воли к власти”. Инстинкт, внушающий наибольший страх, р е ш а е т с я з а я в и т ь о с в о е м с у щ е с т в о в а н и и.

В. Исходи ть из состояний, в которых мир кажется более пустым, более бледным, разжиженным, где в роли совершенного являются “одухотворение” и нечувственность, где больше всего стремятся избежать грубого, непосредственного, животного и ближайшего (р а с с ч и т ы в а ю т, в ы б и — р а ю т); “мудрец”, “ангел”, священнический – девственный – невинный; физиологическая характеристика таких идеалистов — а н е м и ч е с к и й идеал. При известных условиях он может быть идеалом таких натур, которые сами п р е д с т а в л я ю т с о б о й, первый, языческий идеал (так Гете видит в Спинозе своего “святого”).

С. Исходить из состояний, в которых мир ощущается нами слишком бессмысленным, слишком испорченным, слишком бедным и обманчивым, чтобы еще предполагать в нем или желать идеала (о т р и ц а ю т, у н и ч т о — ж а ю т); проекция идеала в область противоестественного, противофактического, антилогического; состояния того, кто судит подобным образом (“обеднение ” мира, как следствие страдания; б е р у т, а н е д а ю т б о л ь ш е) — п р о т и в о е с т е с т в е н н ы й и д е а л.

(Х р и с т и а н с к и й и д е а л е с т ь п р о м е ж у т о ч н о е о б р а- з о в а н и е между вторым и третьим, с преобладанием то первого, то последнего идеала).

Т р и и д е а л а: А. у с и л е н и е жизни (я з ы ч е с к и й идеал); или В. р а з ж и ж е н и е жизни (а н е м и ч е с к и й); или С. н е п р и н я т и е жизни (п р о т и в о е с т е с т в е н н ы й). “Обожествление” ощущается в высшей полноте: в самом утонченном выборе – в презрении к жизни и в ее разрушении.

342. А. П о с л е д о в а т е л ь н ы й тип. Тут начинают постигать, что и злое не следует ненавидеть, что ему не следует противиться; что не следует вести войну и с самим собой; что не следует принимать как должное то страдание, которое приносит с собой подобного рода практика; что живут исключительно п о л о ж и т е л ь н ы м и чувствами; что ст ановятся на сторону птротивников словом и делом; что путем чрезмерного поощрения мирных, добрых, миролюбивых, сострадательных, любвеобильных состояний истощают почву для других состояний.., что нужна постоянная п р а к т и к а. Что достигается в этом случае? – Буддийский тип или с о в е р ш е н н а я к о – р о в а.

Эта точка зрения возможна только тогда, когда кончилось господство морального фанатизма, т.е. если злое ненавидят не из-за него самого, а только потому, что оно ведет к состояниям, которые причиняют нам боль (беспокойство, работа, забота, затруднения, зависимость).

Это буддийская точка зрения: здесь не ненавидят грех, здесь о т с у т — с т в у е т понятие “греха”.

В. Н е п о с л е д о в а т е л ь н ы й тип. Ведут войну против зла, — полагая, что война из-за д о б р а не влечет за собой тех моральных и психологических последствий, которые являются спутниками войны в других случаях (и из-за которых к ней относятся как к з л у). В действительности такая война против зла развращает голраздо основательнее, чем какая-либо вражда между отдельными личностями; к тому же обыкновенно “личность” все-таки в конце концов является на сцену хотя бы в форме воображаемого противника (дьявол, злой дух и т.д.). Враждебное отношение, наблюдение, шпионство за всем, что в нас дурно или могло бы быть дурного происхождения, приводит в конце концов к состоянию крайней измученности и беспокойства, так что теперь становятся ж е л а т е л ь н ы м и “чудо”, награда, экстаз, решение в смысле “потусторонности” … христианский тип или с о в е р ш е н – н ы й с в я т о ш а.

С. С т о и ч е с к и й тип. Твердость, самообладание, нескорушимость, душевный мир как непреклонность упорной воли – глубокий покой, оборонительное состояние, крепость, военное недоверие – устойчивость принципов, единство в о л и и з н а н и я, глубокое самоуважение. Тип отшельника. С о в е р ш е н н ы й н о с о р о г.

343. Идеал, который стремится утвердитиь свое господство или только удержать его, старается оперетьс: а) на в ы м ы ш л е н н о е происхождение; b) на мнимое родство с господствующими могущественными идеалами; с) на трепет перед тайной, как бдто речь ведется по уполномочию власти, не подлежащей критике; d) на оклеветание враждебных идеалов; е) на лживое учение о в ы г о д а х, которые этот идеал якобы обеспечивает, например, счастье, душевный покой, мир или даже помощь какого-нибудь могущественного Бога и т.д. – К психологии идеалиста: Карлейль, Шиллер, Мишле.

Когда вскрыты все средства обороны и защиты, которыми держится известный идеал, можно ли считать, что он о п р о в е р г н у т? Он пустил в ход те средства, при помощи которых живет и растет все живущее – они все без исключения “безнравственны”.

Мой вывод: на всех силах и влечениях, при помощи которых существуют жизнь и рост, лежит п р о к л я т и е м о р а л и: мораль как инстинкт отрицания жизни. Необходимо уничтожить мораль, чтобы освободить жизнь.

344. Не познавать самого себя – благоразумие идеалиста. Идеалист – существо, у которого есть основания оставаться в темноте относительно себя, и которое достаточно умно, чтобы оставаться в темноте и относительно этих оснований.

345. Т е н д е н ц и я р а з в и т и я м о р а л и. Каждый желает, чтобы никакое другое учение и никакая другая оценка вещей не получили преобладания, кроме тех, которые для него выгодны. Следовательно, о с н о в – н а я т е н д е н ц и я с л а б ы х и п о с р е д с т в е н н ы х всех времен — с д е л а т ь б о л е е с и л ь н ы х с л а б е е, н и з в е с т и и х к с в о е м у у р о в н ю; г л а в н о е с р е д с т в о — м о р а л ь н о е с у ж д е н и е. Зависимость слабого от сильного заранее клеймится; высшие состояния более сильного облагаются презрительными именами.

Борьба многих против немногих, обыкновенных против редких, слабых против сильных – один из самых утонченных способов к ее прекращению заключается в том, что избранные, выдающиеся, недюжинные начинают выставлять себя слабыми и отклоняют более грубые орудия власти.

346.

1) Мнимый чистый познавательный инстинкт всех философов диктуется им их моральными “истинами” – он имеет только видимость независимого…

2) “Моральные истины”, “так д о л ж н о поступать” – суть простые формы сознания утомленного инстинкта: “у нас п о с т у п а ю т так-то и так-то”. “Идеал” должен восстановить, усили ть инстинкт; он льстит человеку, уверяя его, что последний проявляет послушание там, где он только является автоматом.

347. М о р а л ь к а к с р е д с т в о с о в р а щ е н и я. “Природа добра, ибо ее источник мудрый и добрый Бог”. На кого, следовательно, падает ответственность за испорченность людей? На их тиранов и совратителей, на господствующие сословия; необходимо их уничтожить! – логика Р у с с о (срав. логику П а с к а л я, который делает заключение к наследственному греху).

Сравните родстенную логику Л ю т е р а. В обоих случаях ищут предлога ввести в качестве м о р а л ь н о-р е л и г и о з н о г о долга ненасытную потребность мести. Ненависть к правящему сословию старается о с в я т и т ь себя… (“Греховность Израиля” – основа для могущества священников).

Сравните родственную логику П а в л а. Эти реакционные движения всегда прикрываются тем, что их дело есть дело Бога, справедливости, человечности и т.д. Х р и с т о с пострадал, по-видимому, из-за своей необыкновенной популярности у народа; это было с самого начала движение, направленное против духовенства. Даже у а н т и с е м и т о в всегда тот же кунштюк: осыпать противника отрицательными моральными оценками, сохраняя за собой роль карающей с п р а в е д л и в о с т и.

348. С л е д с т в и е б о р ь б ы: борющийся старается превратить своего противника в свою п р о т и в о п о л ож н о с т ь, — конечно, только мысленно. Он старается внушить себе веру в себя самого в такой мере, чтобы иметь за собой мужество “доброго дела” (как будто он и есть д о б р о е д е л о); как будто его противник борется против разума, вкуса, добродетели… Вера, которая нужна ему в качестве самого сильного оборонительного и наступательного средства, есть в е р а в с е б я, которая искусно внушает сама себе, будто она есть вера в Бога; никогда не следует думать о выгодах и полезных результатах победы, а всегда только о победе ради победы, как “победе Бога”. Каждое маленькое сообщество (даже отдельные индивиды), объявляющее войну, старается убедить себя: “З а н а с х о р о ш и й в к у с, з д р а в ы й с м ы с л и д о б р о д е т е л ь”… Борьба принуждает к такой п р е у в е л и ч е н н о й с а м о о ц е н к е.

349. Можно избрать себе какой угодно, х о т я б ы с а м ы й с т р а н – н ы й и д е а л (в качестве, напр., “христианина” или “liberenseur’a28”, или “имморалиста”, или “немецкого империалиста”), но не следует требовать, чтобы этот идеал стал всеобщим идеалом, ибо через это он лишается характера известной привилегии, преимущества. Идеал нужен для того, чтобы отличаться от других, а не для того, чтобы уравнивать себя с другими.

Каким образом все-таки происходит то, что большинство идеалистов сейчас же принимаются за пропаганду своего идеала, как будто они лишились бы права на этот идеал, если бы он не получил всеобщего признания. Это птроделывают, например, все те смелые дамы, которые решили учиться латыни и математике. Что вынуждает их к этому? Я боюсь – инстинкт стада, страх перед стадом; они борются за “эмансипацию женщины” потому, что под видом г у м а н н о й д е я т е л ь н о с т и, под флагом “для других” они умнее всего смогут провести свой маленький сепаратизм.

Х и т р о с т ь идеалистов – слыть только миссионерами и “представителями” идеала; они “просветляют” себя в глазах тех, кто верит в бескорыстие и героизм. Между тем, действительный героизм заключается н е в том, чтобы бороться, а в том, чтобы под знаменем самопожертвования, преданности, бескорыстия, в о в с е н е б о р о т ь с я… “Такоя я; так я хочу, чтоб было, а в а с пусть черт возьмет”.

350. В с я к и й идеал предполагает л ю б о в ь и н е н а в и с т ь, о б о ж а н и е и п р е з р е н и е. Premum mobile29 является положительное или отрицательное чувство. Например, у всех людей мстительного типа premum mobile – н е н а в и с т ь и п р е з р е н и е.

В. Критика “хорошего человека”, святого и т.д.

351. “Х о р о ш и й ч е л о в е к”. Или: гемиплегия добродетели. Для каждой сильной и оставшейся верной природе человеческой породы любовь и ненависть, благодарность и месть, доброта и гнев, утверждение и отрицание связаны неразрывно друг с другом. Можно быть хорошим только тогда, когда умеешь быть и дурным; бываешь дурным потому, что иначе ты не сумел бы быть хорошим. Откуда же эта болезнь и идеологическая неестественность, которые отрицают эту двойственность, которые проповедуют как нечто высшее способность быть односторонне хорошим. Откуда гемиплегия добродетели, изобретение “хорошего человека”?.. Требуют от человека, чтобы он вытравил в себе те инстинкты, которые побуждали его враждовать, гневаться, жаждать мести… Эта неестественность, далее, соответствует дуалистической концепции исключительно доброго и исключительно злого существа (Бог, дух, человек), суммирующей в первом все положительные силы, намерения, состояния, а во втором – все отрицательные. Этот метод оценки считает себя “идеалистическим”; он не сомневается в том, что ему удалось вырази ть в концепции “хорошего” высшую желательность. Продуманный до конца, он приводит к такому состоянию, где все злое сведено к нулю и где в действительности сохранились только хорошие существа, он не признает даже и того, что, как противоположности, добро и зло взаимно обусловливают друг друга; наоборот, последнее должно исчезнуть, а первое должно остаться; одно имеет право существовать, другого в о в с е н е д о л ж н о б ы л о б ы б ы т ь. Что в данном случае собственно выражает это желание?

Во все времена, а в особенности во времена христианства было затрачено много труда на то, чтобы свести человека к такой о д н о с т о р о н н е й д е я – т е л ь н о с т и, к “хорошему” – даже в настоящее время нет недостатка в таких искалеченных и ослабленных церковным учением личностей, для которых осуществление этой задачи совпадает со “спасением души”. Здесь в качестве основного выдвигается требование, чтобы человек не совершал никакого зла, чтобы он ни при каких условиях не вредил, н е ж е л а л вредить. Путем к этому считается пресечение всякой возможности к вражде, исключение всех инстинктов мстительности, “мир души”, как хроническая болезнь.

Этот образ мыслей, с помощью которого взращивается определенный тип человека, исходит из нелепой предпосылки: он берет хорошее и дурное как реальности, которые находятся в противоречии друг другу (а не как взаимно дополняющие друг друга категории ценности, как оно есть в действительности); он советует стать на сторону хорошего; он требует, чтобы хорошее отказалось от дурного и сопротивлялось ему до последних его корней — о н ф а к т и — ч е с к и о т р и ц а е т т а к и м п у т е м ж и з н ь, у которой во всех ее инстинктах мы видим как да, так и нет. Не то, чтобы он понимал это, наоборот, он мечтает о том, чтобы возвратиться к целостности, к единству, к силе жизни: он рисует себе как состояние избавления тот момент, когнда наконец будет покончено с внутренней анархией, колебанием между противоположными инстинктами ценности. Может быть до сих пор не существовало более опасной идеологии, большего бесчинства in psychologic30, чем эта воля к хорошему: вскормили отвратительнейший тип н е с в о б о д н о г о человека-святоши; учили: именно только как святоша ты находишься на верном пути приближения к божеству; только образ жизни святоши есть божественный образ жизни.

И даже и тут жизнь одерживает верх – жизнь, которая не умеет отделять да от нет: что толку в том, чтобы всеми силами души считать войну злом, не вредить, не хотеть творить нет! Война т е м н е м е н е е ведется! Иначе никак нельзя! Хороший человек, отказавшийся от зла, страдающий упомянутой гемиплегией добродетели, которую он находит желательной, вовсе не перестает вести войну, иметь врагов, говорить нет, творить нет. Христианин, например, ненавидит “грех”! – и что только не является в его глазах “грехом”! Именно благодаря этой вере в моральную противоположность добра и зла, мир кажется ему переполненным до краев всем, что ему ненавистно, против чего необходима вечная борьба. “Хороший” видит себя как бы окруженным и постоянно осаждаемым дурным, он обостряет свое зрение и даже среди своих стремлений и помыслов он открывает зло; и таким образом, как и следовало ожидать, он кончает тем, что признает природу злою, человека – испорченным, а добродетель – милостью. Божией, недоступной для человека. In summa31: о н о т р и ц а е т ж и з н ь, он приходит к выводу, что добро как высшая ценность о с у ж д а е т жизнь… Этим его идеология добра и зла должна бы являться в его глазах опровергнутой. Но болезни не опровергают. И таким образом он достигает концепции и н о й жизни…

352. В понятие власти, будет ли то власть Бога, или власть человека, всегда входит в то же время способность п р и н о с и т ь п о л ь з у и способность в р е д и т ь. Так было и у арабов, так было и у евреев. Так у всех сильных от природы рас.

Мы делаем роковой шаг, когда пытаемся д у а л и с т и ч е с к и о т д е — л и т ь способность к первому от способности ко второму. Этим путем мораль становится отравительницей жизни.

353. К к р и т и к е х о р о ш е г о ч е л о в е к а. Добросовестность, достоинство, чувство долга, справедливость, человечность, честность, прямота, чистая совесть, — действительно ли в этих благозвучных названиях заключается утверждение и одобрение известных качеств ради них самих? Или здесь сами по себе индифферентные в смысле ценности качества только освещаются под таким углом зрения, который сообщает им ценность. Заключается ли ценность этих качеств в них самих, или в той пользе, выгоде, которую они приносят (по-видимому, приносят или которую от них ожидают).

Я имею здесь, конечно, в виду не противоположность между ego и alter32 в деле оценки; вопрос о том, обладают ли эти качества известной ценностью благодаря вытекающим из них с л е д с т в и я м для носителя этих свойств, или же для среды, общества, “человечества”, относительно которых им приписывается эта ценность, или они обладают ценностью сами по себе… Иначе говоря: не соображения ли п о л ь з ы заставляют нас осуждать противоположные свойства, бороться с ними, отрицать их (ненадежность, коварство, упрямство, неуверенность в себе, бесчеловечность)? Распространяется ли наше осуждение на существо этих свойств, или только на выводы из них? Ставя вопрос в иной форме, ж е л а т е л ь н о ли было бы, чтобы люди, обладающие этими вторыми свойствами вовсе не существовали? Т а к в о в с я к о м с л у ч а е д у м а ю т… Но здесь кроется ошибка, близорукость, ограниченность п р я ч у щ е г о с я п о у г л а м э г о и з м а.

Выражаясь иначе: желательно ли было бы создать условия. При которых вся выгода была бы на стороне честных людей – так, чтобы противоположные натуры и инстинкты пали бы духом и постепенно вымерли?

Это, в сущности, вопрос вкуса и э с т е т и к и: желательно ли было бы, чтобы сохранилась только “самая почтенная”, т.е. самая скучная порода человека? Прямоугольные, добродетельные, порядочные, хорошие, прямые “носороги”?

Если мысленно удалить колоссальную массу “иных”, то даже у добродетельного человека нет более права на существование – в нем нет больше надобности, а отсюда становится ясным, что только грубая полезность могла создать почетное положение для этой н е с н о с н о й до б р о д е т е л и.

Желательно, может быть, как раз обратное – создать условия, при которых “добродетельный человек” будет низведен на роль “полезного орудия” – в качестве “идеального стадного животного”, в лучшем случае – пастуха стада; короче говоря, при которых ему не удается более занять место в высшем ранге, которое требует и н ы х с в о й с т в.

354. “Х о р о ш и й ч е л о в е к” к а к т и р а н. Человечество всегда повторяло одну и ту же ошибку: из средства к жизни оно сделало м а с ш т а б жизни: вместо того, чтобы обрести мерило в высшем подъеме самой жизни, в проблеме роста и истощения – оно с р е д с т в о к вполне определенной жизни использовало в целях исключения всех иных форм жизни, одним словом, для критики и отбора жизни. Т.е. человек начинает любить средства ради них самих, з а б ы в а я, что это только средства; таким образом последние теперь живут в его сознании как цели, как масштабы целей…, т.е. о п р е д е л е н — н а я п о р о д а ч е л о в е к а рассматривает условия своего существования как условия, предписываемые законом, как “истину”, “добро”, “совершенство” — она я в л я е т с я т и р а н о м… Тот факт, что данная человеческая порода не замечает условности своей породы, ее относительности в сравнении с другими, нужно считать известной ф о р м о й, которую принимает в е р а, инстинкт. По крайней мере, известной породе человека (народу, расе), по-видимому, наступает конец, как только она проявляет терпимость, как только она начинает признавать за другими равные права и перестает стремиться к господству.

355. “Хорошие люди все слабы: они хороши потому, что они недостаточно сильны, чтобы быть дурными”, сказал Бакеру вождь племени Латука Коморро.

“Для слабых сердец нет несчастья”, — говорят русские.

356. Скромным, прилежным, благожелательным, умеренным – таким вы хотели бы видеть человека? Х о р о ш е г о ч е л о в е к а? Но мне он представляется только идеальным рабом, рабом будущего.

357. М е т а м о р ф о з ы р а б с т в а: маскирование его в религиозные плащи; возвеличение его при помощи морали.

358. И д е а л ь н ы й р а б (“хороший человек”). Тот, кто не может мыслить с е б я как “цель” и, вообще, не в состоянии из себя создавать цели, тот склоняется к морали с а м о о т р е ч е н и я — инстинктивно. К ней его склоняет все: благоразумие, опыт, тщеславие. И вера есть также отречение от самого себя.

А т а в и з м — чувство глубокого блаженства, когда представляется возможность безусловного повиновения.

Прилежание, скромность, благоволение, умеренность – все это п р е п о- н ы в л а д ы ч н о м у с т р о ю д у ш и, развитой и з о б р е т а т е л ь н о с — т и, постановке героических целей, аристократическому для себя бытию.

Дело идет не о том, чтобы и д т и в п е р е д и (этим путем можно в лучшем случае стать пастухом, т.е. верховной и настоятельной потребностью стада), а о в о з м о ж н о с т и и д т и с а м о м у п о с е б е, о в о з — м о ж н о с т и б ы т ь и н ы м.

359. Не мешало бы подсчитать, к а к и х только не накопилось продуктов в ы с ш е й м о р а л ь н о й и д е а л и з а ц и и — чуть ли не все и н ы е ц е н н о с т и кристаллизовались вокруг этого идеала. Это доказывает, что к этому последнему стремились у п о р н е е в с е г о, с и л ь н е е в с е г о что его не удалось достигнуть, иначе он вызвал бы р а з о ч а р о в а н и е (или повлек бы за собой более умеренную оценку).

С в я т о й, как самый могучий род человека – именно эта идея подняла ценность морального совершенства на такую высоту. Представьте себе, что все средства познания были пущены в ход, чтобы доказать, что с а м ы й м о- р а л ь н ы й есть в то же время с а м ы й м о г у щ е с т в е н н ы й с а м ы й б о ж е с т в е н н ы й человек. Сила чувственности, страстей – все возбуждало с т р а х; противоестественное стало казаться с в е р х ъ е с т е с т в е н н ы м, п о т у с т о р о н н и м…

360. Франциск Ассизский: влюбленный, популярный поэт – он борется против иерархической лестницы душ в интересах низших. Отрицание иерархии душ – “перед Богом все равны”.

Популярные идеалы: хороший человек, самоотверженный, святой, мудрый, справедливый. О, Марк Аврелий!

361. Я объявил войну худосочному христианскому идеалу (вместе с тем, всему, что состоит с ни м в близком родстве), не с намерением уничтожить его, а только, чтобы положить конец его т и р а н и и и очистить место для новых идеалов, для более з д о р о в ы х и с и л ь н ы х идеалов… Д а л ь н е й ш е е с у щ е с т в о в а н и е христианского идеала принадлежит к числу самых желательных вещей, какие только существуют; хотя бы ради тех идеалов, которые стремятся добиться своего значения наряду с ним, а может быть, стать выше его, они должны иметь противников, сильных противников, чтобы стать с и л ь н ы м и. Таким образом нам, имморалистам, нужна в л а с т ь м о р а л и – наше стремление к самосохранению хочет, чтобы наши п р о т и в н и к и не утратили своей силы, — оно стремится только стать г о с п о д и н о м н а д н и м и.

С. О клевете на так называемые дурные свойства

362. Э г о и з м и его проблема! Христианская слепота у Ларошфуко, который всюду видел эгоизм и полагал, что этим у м е н ь ш а е т с я ценность вещей и добродетели! В противоположность этому я старался доказать прежде всего, что ничего иного кроме эгоизма, б ы т ь н е м о ж е т, что у людей, у которых ego делается слабым и жидким, ослабляется сила великой любви, что наиболее любвеобильные прежде всего являются таковыми благодаря силе их ego, что любовь есть выражение эгоизма и т.д. Ложная оценка эгоизма подсказывается, в действительности, интересами: 1) тех, которым она выгодна и полезна – стаду; 2) она заключает в себе пессимистически подозрительное отношение к основе жизни; 3) она стремится к отрицанию наиболее выдающихся и удачных экземпляров человека; страх; 4) она имеет в виду содействие побежденным в их борьбе против победителей; 5) она влечет за собой универсальную нечестность и как раз у наиболее ценных людей.

363. Человек – посредственный эгоист: даже самый ловкий придает больше важности своей привычке, чем своей выгоде.

364. Эгоизм! Но никто еще не задался вопросом: о к а к о м ego идет речь? Напротив, каждый невольно ставит знак равенства между данным ego и всяким другим ego. Таковы следствия рабской теории suffrage universel33 и “равенства”.

365. Действия высшего человека несказанно м н о г о о б р а з н ы в их мотивах – словом вроде “сострадание” н и ч е г о еще не сказано. Самое существенное – это чувство “Кто я? Кто этот другой в отношении ко мне?” Суждения ценности никогда не перестают оказывать своего влияния.

366. Что историю всех феноменов моральности можно упростить в такой степени, как полагал Шопенгауэр, а именно так, чтобы в корне всякого морального ощущения можно было отыскать с о с т р а д а н и е — до такой степени вздора и наивности мог дойти только мыслитель, который был совершенно лишен всякого исторического инстинкта и которому самым удивительным образом удалось ускользнуть от влияния даже того могучего воспитания историзму, через которое немцы прошли от Гердера до Гегеля.

367. М о е “с о с т р а д а н и е”. Это чувство, которому я не сумел бы подыскать подходящего названия – я ощущаю его там, где вижу расточительную трату драгоценных способностей у Лютера, например, какая сила и какие нелепые заоблачные проблемы! (в то время, когда во Франции уже был возможен храбрый и бодрый скептицизм такого мыслителя, как Монтень!). Или там, где я виду, что кто-нибудь благодаря случайности остается далеко позади того, что из него могло бы выйти. Или даже при мысли о жребии человечества как в тех случаях, когда я с чувством страха и презрения присматриваюсь к европейской политике настоящего времени, которая как бы там ни было тоже трудится над тканью в с е г о человеческого будущего. Да, что могло бы выйти из “человека”, если бы! Это “моя форма сострадания”, хотя для меня и не существует страждущего, к о т о р о м у я бы сострадал.

368. Сострадание есть расточительность чувства, который для морального здоровья паразит; “не может быть обязанности, предписывающей увеличивать на свете количество страдания”. Когда благодетельствуют только из сострадания, то благодеяние собственно оказывается самому себе, а не другому. Сострадание покоится не на максимах, а на аффектах; оно патологично. Чужое страдание заражает нас, сострадание – это зараза.

369. Того эгоизма, который ограничился бы самим собой и не выходил бы за пределы отдельной личности, не существует, следовательно, вовсе нет и того “дозволенного” “морально-индифферентного” эгоизма, о котором вы говорите.

Свое “я” всегда поощряется за счет другого; “жизнь живет всегда на средства другой жизни”, кто этого не понимает, тот не сделал по отношению к себе даже первого шага к честности.

370. “Субъект” только фикция – ego, о котором говорят, когда порицают эгоизм, совсем не существует.

371. Ведь “я”, которое нетождественно с целостным управлением нашим существом – есть только логический синтез в форме понятия, следовательно, н е т никаких п о с т у п к о в из “э г о и з м а”.

372. Так как всякое влечение неинтеллигентно, то по отношению к нему невозможна точка зрения “полезности”. Всякое влечение, находясь в действии, требует жертвы силой и другими влечениями; в конце концов оно задерживается, иначе оно погубило бы все – благодаря расточению сил. Итак: “неэгоистичное”, приносящее жертвы, неблагоразумное не есть нечто исключительное – оно обще всем влечениям, влечения не думают о пользе целого ego (п о т о м у ч т о о н и в о о б щ е н е д у м а ю т!), они действуют в разрезе к нашей пользе против ego; и часто также в интересах ego – без всякой вины со своей стороны и в том и в другом случае.

373. П р о и с х о ж д е н и е м о р а л ь н ы х ц е н н о с т е й.

Эгоизм имеет ту же самую ценность, какую имеет в смысле физиологическом тот, кому он принадлежит.

Всякий отдельный индивид представляет собой всю линию развития (а не только, как понимает его мораль, нечто такое, что возникает с момента рождения). Если он представляет п о д ъ е м линии “человек”, то его ценность, действительно громадна; и забота о сохранении и споспешествовании его росту должна по праву быть чрезвычайной. (Забота о грядущем в его лице будущем – вот что дает удавшемуся отдельному индивиду такое экстраординарное право на эгоизм). Если он представляет н и с х о д я щ у ю линию, упадок, хроническое заболевание, то ценность его незначительна; и первое, на что нужно обратить внимание, это на то, чтобы он возможно меньше отнимал места, силы и солнечного света у удавшихся. В этом случае на общество падает задача п о д а в л е н и я э г о и з м а (который иногда проявляется в нелепой, болезненной, бунтовщической форме), идет ли дело об единицах или о целых приходящих в упадок, захиревших народных классах. Учение и религия “любви”, п о д а в л е н и я самоутверждения, страдания, терпения, взаимопомощи, взаимности в слове и деле может иметь внутри таких классов очень высокую ценность, даже с точки зрения господствующих; ибо они подавляют чувства соперничества, мстительности, зависти – чувства, слишком естественные для обездоленных; даже в форме идеала смирения и послушания они обожествляют в глазах этих слоев рабское состояние подвластных, бедность, болезнь, унижение. Этим объясняется, почему господствующие классы (или расы) и отдельные индивиды всегда поощряли культ самоотвержения, евангелие униженных, “Бога на кресте”.

Преобладание альтруистической формы оценки есть результат инстинкта, действующего в неудачнике. Процесс оценки у стоящих на самом низу подсказывает им – “я немногого стою”; это чисто физиологическое суждение ценности; еще яснее: чувство бессилия, отсутствие великих утверждающих чувств власти (в мускулах, нервах, двигательных центрах). Это суждение ценности переводится, смотря по культуре этих слоев на язык морального или религиозного суждения (преобладание религиозных или моральных суждений есть всегда признак низкой культуры); оно старается укрепить себя, прибегая к содействию тех сфер, у которых заимствовано вообще понятие ценности”. Толкование, с помощью которого христианский грешник стремится уразуметь себя, представляет попытку о п р а в д а т ь недостаток в нем мощи и уверенности в себе; он предпочитает считать себя сограшившим, чем просто чувствовать себя плохим; то, что приходится прибегать к такого рода интерпретациям, является уже само по себе симптомом упадка. В иных случаях обездоленный причину неудачи ищет не в своей “вине” (как христианин), а в обществе: социалист, анархист, нигилист, рассматривающие свое существование как нечто такое , в чем кто-нибудь должен быть в и н о в а т, этим самым обнаруживают свое ближайшее родство с христианином, который тоже полагает, что ему легче будет переносить свое плохое и неудачное существование, если он найдет кого-нибудь, на кого он мог бы свалить о т в е т с т в е н н о с т ь за это. Инстинкт м е с т и и з л о п а — м я т с т в а является, и в том, и в другом случае, средством выдержать до конца, инстинктом самосохранения; совершенно так же, как и склонность к а л ь т р у и с т и ч е с к и м теории и практике. Н е н а в и с т ь к э г о и з м у, будет ли то ненависть к собственному (как у христианина) или к чужому (как у социалиста) является таким образом суждением ценности, возникшим под преобладающим влиянием чувства мести; с другой стороны, она является у страждущих продуктом их стремления к самосохранению в форме повышения у них чувств взаимности и солидарности… И, наконец, на что уже мы намекали раньше – разряжение мстительности в форме суда, осуждения, наказания эгоизма (собственного или чужого) представляется также проявлением инстинкта самосохранения у неудачников). In summa: культ альтруизма есть специфическая форма эгоизма, которая регулярно возникает при наличности определенных физиологических предпосылок.

Когда социалист с красивым возмущением требует “справедливости”, “права”, равных прав, то он действует только под давлением своей недостаточной культуры, которая не умеет объяснить ему, почему он страдает; с другой стороны, он доставляет себе таким путем удовлетворение – если бы он чувствовал себя лучше, здоровее, то он поостерегся бы подымать такой крик; он искал бы тогда удовольствия где-нибудь в другом месте. То же самое имеет силу о от ношению к христианину: он осуждает “мир”, клевещет на него, проклинает его, не исключая и самого себя. Но это не есть основание принимать всерьез его крик. В обоих случаях мы имеем дело с больными, которым крик и д е т н а п о л ь з у, а клевета является облегчением.

374. Всякое общество стремится унизить своих противников, хотя бы только в п р е д с т а в л е н и и, д о к а р и к а т у р ы и как бы взять их измором. Такой карикатурой является, например, наш “п р е с т у п н и к”. При господстве римско-аристократической иерархии ценностей карикатурой служил е в р е й. Для художников карикатурой является “добропорядочный человек и bourgeois34”; для набожных – безбожный; для аристократов – человек из народа. Среди имморалистов эту роль играет моралист: для меня, например, карикатурой является Платон.

375. Все влечения и силы, которые п о л у ч а ю т о д о б р е н и е м о- р а л и, представляются мне в конечном выводе по существу о д и н а к о в ы — м и с осуждаемыми и отвергаемыми ею; например, справедливость – как воля к власти, воля к истине – как средство воли к власти.

376. С а м о у г л у б л е н и е ч е л о в е к а. Самоуглубление возникает тогда, когда могучие влечения человека, которым с умиротворением общества преграждается возможность проявления вовне, стремятся разрядить внутрь при содействии воображения. Потребность во вражде, жестокости, мести, насилии обращается назад, “отступает назад”; в стремлении познавать сказывается стяжательность и завоевательный инстинкт; в художнике находит свое выражение подавленная сила притворства и лжи; влечения превращаются в демонов, с которыми нужно бороться и т.д.

377. Л ж и в о с т ь. Каждый в е р х о в н ы й и н с т и н к т пользуется другими инстинктами как орудиями, придворным штатом, льстецами: он никогда не позволяет назвать себя своим н е к р а с и в ы м именем; и он не терпит н и к а к и х хвалебных речей, в которых похвала к о с в е н н о не распространялась бы и на него. Вокруг каждого верховного инстинкта всякого рода хвала и порицание кристаллизуются в твердый порядок и этикет. Это о д и н из источников лживости.

В с я к и й инстинкт, к о т о р ы й с т р е м и т с я к г о с п о д с т в у, но который сам находится под ярмом, нуждается для поддержания своего самочувствия, для своего укрепления во всевозможных красивых именах и п р и з н а н н ы х ценностях; поэтому он решается заявить о себе б о л ь ш е й ч а с т ь ю лишь под именем того “господина”, с которым он борется и от которого он стремится освободиться (например, при господстве христианских ценностей запросы плоти или желание власти). Это д р у г о й источник лживости.

В обоих случаях господствует с о в е р ш е н н а я н а и в н о с т ь: лживость н е сознается. Когда человек начинает видеть движущий инстинкт и его “выражение” (“маску”), о т д е л ь н о друг от друга, то это признак п о — д а в л е н н о г о инстинкта, показатель самопротиворечия, едва ли обещающий победу. Абсолютная н е в и н н о с т ь в жесте, в слове, в аффекте, “чистая при всей лживости совесть”, уверенность, с которой прибегают к самым торжественным и великолепным словам и позам – все это необходимые условия победы.

В п р о т и в н о м случае, кроме крайней проницательности необходим был бы г е н и й а к т е р а и колоссальная дисциплина самообладания, чтобы победить. Поэтому священники самые ловкие с о з н а т е л ь н ы е лицемеры; затем идут властители, в которых их положение и происхождение воспитывают некоторого рода актерство. В-третьих, — люди общества, дипломаты; в-четвертых – женщины.

О с н о в н а я м ы с л ь; лживость заложена так глубоко, проявляется так всесторонне, воля в такой сильной степени направлена на борьбу с прямым самопознанием и называнием всего собственными именами, что б о л ь ш у ю в е р о я т н о с т ь приобретает следующее предположение: и с т и н а, в о л я к и с т и н е есть собственно совсем не то, за что они себя выдают, и тоже только маска. (Потребность в в е р е есть величайший тормоз для правдолюбия).

378. “Ты не должен лгать” – требуют правдивости. Но признание факта (нежелание позволить, чтобы тебя вводили в заблуждение) как раз у лгунов и было всегда ярче всего выражено – они-то именно и распознали нефактический характер этой популярной “правдивости”. Постоянно говорят слишком много или слишком мало; требование о б н а ж а т ь с е б я в каждом слове, которое произносится, есть наивность.

Говорят то, что думают, и являются правдивыми только п р и и з — в е с т н ы х у с л о в и я х, а именно при предположении, что говорящий будет п о н я т (inter pares35) и понят благожелательно (опять-таки inter pares). Скрытность обнаруживается по отношению к тем, что нам ч у ж д, а к то хочет чего-нибудь достичь, тот говорит то, что он хотел бы, чтобы о нем думали, но н е то, что он действительно думает. (“Могучий лжет всегда”).

379. Великое нигилистическое производство фальшиво монеты при помощи ловкого злоупотребления моральными ценностями:

а) Любовь как самоотречение; точно так же – страдание.

b) Только о б е з л и ч е н н ы й и н т е л л е к т (“философ”) познает и с т и н у (“истинное бытие и сущность вещей”).

с) Гений; в е л и к и е л ю д и в е л и к и потому, что они не ищут самих себя и своего дела; ц е н н о с т ь человека р а с т е т по мере того, как он отрекается от самого себя.

d) Искусство как творчество “ч и с т о г о, с в о б о д н о г о о т в о л и с у б ъ е к т а”; неправильное понимание “объективности”.

е) С ч а с т ь е как цель жизни: д о б р о д е т е л ь как средство к цели.

Пессимистическое осуждение жизни у Шопенгауэра имеет м о р а л ь — н ы й х а р а к т е р. Перенесение стадных масштабов в область метафизическую.

“Индивид” лишен смысла, следовательно, начало его нужно искать в “бытии в себе” (смысл его существования как “заблуждение”), родители – только “случайные причины”. Непонимание наукой индивида здесь мстит за себя – он есть в с я п р е д ы д у щ а я ж и з н ь в одной линии, а не ее р е – з у л ь т а т.

380. 1)Принципиальная ф а л ь с и ф и к а ц и я и с т о р и и, предпринимаемая с той целью, чтобы она могла служить д о к а з а т е л ь — с т в о м правильности моральной оценки:

а) падение народности и испорченность;

b) подъем народности и добродетель;

с) высшая точка развития народа (“его культура”), как следствие моральной высоты.

2) Принципиальная фальсификация в е л и к и х л ю д е й, в е л и к и х с о з и д а т е л е й, в е л и к и х в р е м е н: хотят, чтобы в е р а была отличительным признаком великих, но в действительности величие характеризует решительностью, скептицизмом, “безнравственностью” умением расстаться с известной верой (Цезарь, Фридрих Великий, Наполеон; но также и Гомер, Аристофан, Леонардо, Гете). Утаивают постоянно самое главное – “свободу воли”.

381. Великая л о ж ь в истории – будто и с п о р ч е н н о с т ь ц е р к- в и была п р и ч и н о й Реформации. Она была только предлогом, самообманом со стороны ее агитаторов – возникали новые мощные потребности, грубость которых очень нуждалась в духовной мантии.

382. Шопенгауэр истолковал высокую интеллектуальность как о с в о — б о ж д е н и е от воли; он не ж е л а л замечать того процесса освобождения от моральных предрассудков, который связан с раскрепощением великого духа, не хотел замечать типичной б е з н р а в с т в е н н о с т и гения; то, перед чем он единственно преклонялся, именно моральную ценность, он произвольно сделал у с л о в и е м также и высшей формы духовной деятельности “объективного” созерцания. И в искусстве “истина” также обнаруживается только с устранением в о л и…

Во всей этой моральной идиосинкразии я вижу, как проходила глубоко р а з л и ч н а я о ц е н к а: более нелепого отделения гения от мира морали и имморали я не знаю. Моральный человек представляет собой низший и более слабый вид сравнительно с безнравственным; более того, он со стороны своей м о р а л и представляет известный тип, но только не о р и г и н а л ь н ы й тип, а копимю, в лучшем случае – хорошую копию, мера его ценности лежит в н е его. Я ценю человека по степени м о щ и и п о л н о т ы е г о в о л и, а не по мере угасания и ослабления этой воли; я рассматриваю философию, которая учит отрицанию воли, как учение принижения и оклеветания… Я ценю с и л у известной в о л и по тому, какую меру сопротивления, боли, мучения она может перенести и обратить себе на пользу; я не ставлю существованию человека в упрек его злого и причиняющего боль характера, а питаю надежду, что оно когда-нибудь станет еще более злым и будет причинять еще больше боли.

В е р ш и н о й развития духа в представлении Шопенгауэра было постижение того, что все лишено смысла, короче говоря, постижение того, что хороший человек уже инстинктивно д е л а е т… Он отрицает, что могут существовать б о л е е в ы с о к и е виды интеллекта, он смотрел на свое понимание как на non plus ultra36. Здесь духовность поставлена глубоко ниже доброты; ее наивысшая ценность (напр., как и с к у с с т в а) заключалась бы в способности возбудить и подготовить моральный переворот – абсолютное господство моральных ценностей.

Наряду с Шопенгауэром я имею в виду так охарактеризовать К а н т а: ничего греческого, абсолютно противоисторический характер (место, относящееся к Французской революции) и моральный фанатик (гетевское замечание о радикально злом). И у него в основе с в я т о с т ь…

Мне нужна критика с в я т о г о…

Ценность Гегеля. “Страсть”.

Философия господина Спенсера как философия лавочника: полное отсутствие идеала, если не считать идеала среднего человека.

И н с т и н к т и в н ы й п р и н ц и п всех философов и психологов: все, что есть ц е н н о г о в человеке, искусстве, истории, науке, религии, технике, — должно доказать свою м о р а л ь н у ю ц е н н о с т ь, м о р а л ь н у ю о б — у с л о в л е н н о с т ь в целях, средствах и результате. Понять все в отношении к высшей ценности – пример: вопрос Руссо относительно цивилизации: “Становится ли человек благодаря ей л у ч ш е?” Смешной вопрос, так как п р о т и в о п о л о ж н о е ясно как день и есть именно то, что говорит в п о л ь з у цивилизации.

383. Р е л и г и о з н а я м о р а л ь. Аффект, сильное желание, страсть к власти, страсти любви, мести, обладания – моралисты хотят заглушить их, вырвать вон, “очистить” от них душу.

Логика такова: страсти часто являются источником больших бед – следовательно, они дурны, предосудительны. Человек должен освободиться от них – раньше он не может быть х о р о ш и м человеком…

Это та же самая логика, что и в правиле: “Если член твой соблазняет тебя, вырви его”. В том особенном случае, который имел в виду в своих советах ученикам опасный своей непорочностью основатель христианства, т.е. в случае повышенного полового возбуждения, человек лишился бы, к сожалению, не только известного члена, но и у т р а т и л в с ю м у ж е с т в е н н о с т ь х а- р а к т е р а. То же самое относится и к безумию моралистов, требующих вместо укрощения страстей их удаления с корнем. Их вывод всегда один и тот же: только человек, лишенный мужественности, есть хороший человек.

З а г л у ш и т ь великие источники силы, эти подчас столь опасные и прорывающиеся с такой дикой стремительностью душевные потоки – вместо того, чтобы обратить себе на службу их мощь и э к о н о м и з и р о в а т ь последнюю – вот чего добивается эта страшно близорукая и пагубная точка зрения, — точка зрения морали.

384. П р е о д о л е н и е а ф ф е к т о в? Нет – если это должно обозначать их ослабление и уничтожение. А з а с т а в и т ь и х с л у ж и т ь с е б е; для чего, правда, нужно их долго тиранизировать (и не только в отдельности, а как общину, расу и т.д.). В заключение им возвращают, вместе с доверием, свободу: они любят нас как добрые слуги и добровольно идут в ту сторону, куда направляется лучшая часть нашего “я”.

385. Н е т е р п и м о с т ь м о р а л и есть признак с л а б о с т и человека – он боится своей “неморальности”, он должен о т р и ц а т ь свои сильнейшие влечения, потому что он еще не умеет употреблять их себе на пользу. Таким образом остаются дольше всего необработанными плодороднейшие места земли – отсутствует сила, которая могла бы стать здесь хозяином…

386. Существуют совершенно наивные народы и люди, которые верят, что постоянно хорошая погода есть нечто желательное; они верят еще и теперь in rebus moralibus37, что только “хороший человек” желателен и ни что кроме него и что ход человеческого развития совершается именно в таком направлении, чтобы только он один уцелел (и только в эту сторону д о л ж н ы направляться все усилия)… Такое воззрение в высшей степени н е э к о н о м- н о и, как уже сказано, представляет верх наивности, и есть не что иное, как выражение п р и я т н о г о о щ у щ е н и я, которое доставляет “хороший человек” (он не возбуждает боязни, он позволяет освободиться от напряжения, он дает то, что приемлемо).

Более проницательный взгляд нашел бы желательным как раз обратное, т.е. все большее г о с п о д с т в о злого, все возрастающее освобождение человека от узкого и боязливого самозашнуровывания в мораль, накопление силы, которое бы дало возможность подчинить человеку величайшие силы природы – аффекты.

387. Учение о роли с т р а с т е й, взятое в целом: как будто бы только то правильно и нормально, что направляется р а з у м о м, в то время как страсти представляют нечто ненормальное, опасное, полуживотное, и кроме того, со стороны их цели, — не что иное, как с т р е м л е н и е к н а с л а ж д е н и ю…

Страсть является недостойной: 1) потому что она будто бы только каким-то н е з а к о н н ы м способом, а не необходимо и постоянно – является mobile38, 2) поскольку она имеет в виду нечто такое, что не обладает большой ценностью – удовольствие…

Неправильное воззрение на страсти и р а з у м, как будто последний есть существо сам по себе, а не скорее относительное состояние различных страстей и желаний; и как будто всякая страсть не заключает в себе своей доли разума.

388. Как под давлением аскетической м о р а л и с а м о о т р е ч е н и я должны были н е п р а в и л ь н о п о н и м а т ь с я именно аффекты любви, доброты, сострадания, даже справедливости, великодушия, героизма.

Б о г а т с т в о л и ч н о с т и, переливающая через край полнота внутренней жизни, инстинктивное чувство благосостояния и самоподтверждения – вот что составляет сущность великих жертв и великой любви; сильная и божественная самость и есть та почва, на которой вырастают эти аффекты, точно так же, как несомненно, и стремление к господству, расширение сферы влияния личности, внутренняя уверенность в обладании правом на все. П р о т и в о п о л а г а е м ы е, с точки зрения господствующих взглядов, темпераменты представляют в сущности о д и н темперамент; а раз кто-либо не сидит достаточно прочно и бодро в своей собственной коже, то ему нечего раздавать и он не может протянуть руку помощи и быть защитой и посохом…

Каким образом можно было настолько п е р е т о л к о в а т ь природу этих инстинктов, что человек стал считать ценным то, что идет вразрез с интересами его “я”, что он поступается своим “я” для другого “я”? О, жалкие психологические ничтожество и ложь, г о с п о д с т в о в а в ш и е до сих пор в учении церкви и в зараженной церковностью философии!

Если человек насквозь грешен, то он должен себя только ненавидеть. В сущности, ему нет основания питать к своим ближним другие какие-либо чувства: любовь к людям нуждается в оправдании, которое заключается в том, что о н а в м е н я е т с я в о б я з а н н о с т ь Б о г о м.

Отсюда следует, что все естественные инстинкты человека (напр., инстинкт любви и т.д.) кажутся ему сами по себе недозволенными и, только будучи о т в е р г н у т ы сначала из послушания Богу, снова получают право на существование… Паскаль, этот удивительнейший л о г и к христианства, н е о т с т у п и л даже и перед этим выводом. Достаточно вспомнить его отношение к сестре. “Не стараться вызвать любви к себе”, — было, как ему казалось, долгом христианина.

389. Взвесим, как дорого оплачивается такой моральный канон (“идеал”). (Его враги – кто? “Эгоисты”).

Меланхолическая проницательность самоумаления в Европе (Паскаль, Ларошфуко), внутреннее ослабление, потеря мужества, самотерзание у нестадных животных;

постоянное подчеркивание свойств, характерных для посредственности, как самых ценных (скромность, плечо к плечу, способность быть орудием);

нечистая совесть как примесь ко всему самостоятельному, оригинальному;

в результате неудовольствие – значит о м р а ч е н и е мира тех, кто рожден более сильным!

Стадное сознание, перенесенное в философию и религию, так же как и свойственная ему боязливость.

Не говоря уже о психологической невозможности чисто бескорыстного поступка!

390. Мое заключение такого, что д е й с т в и т е л ь н ы й человек представляет гораздо более высокую ценность, чем “желательный” человек какого-либо из прежних идеалов; что все “желательности” были в отношении к человеку нелепым и опасным увлечением, с помощью которого отдельный вид человека хотел бы предписать человеку в качестве закона условия с в о е г о сохранения и роста; что всякая достигшая господства “желательность” такого рода п р и н и ж а л а до сих пор ценность человека, его силу, его уверенность в будущем; что ничтожество и скудная интеллектуальность человека обнаруживается ярче всего даже и теперь, — тогда, когда он ж е л а е т; что способность человека создавать ценности была до сих пор слишком мала развита для того, чтобы справиться с фактической, а не просто “желательной” ц е не н о с т ь ю ч е л о в е к а; что идеал был до настоящего времени, в действительности, силой, клеветавшей на мир и человека, ядовитым налетом на реальности, великим с о б л а з н о м к у н и ч т о ж е н и ю в с е г о…

D. Критика терминов “исправление”, “совершенствование”, “повышение”.

391. Масштаб, п р и п о м о щ и к о т о р о г о следует измерять ценность моральных оценок.

Н е з а м е ч е н н ы й основной факт: противоречие между “моральным совершенствованием” и повышением и укреплением типа человек.

Homo natura39. “Воля к власти”.

392. Моральные ценности как м н и м ы е ц е н н о с т и в сравнении с ф и з и о л о г и ч е с к и м и.

393. Размышление о самых общих принципах всегда запаздывает, например, последние “желательности” в отношении человека никогда, собственно, не рассматривались философами как проблема.

При этом они наивно исходят из предположения о возможности “у л у ч ш е н и я” человека как будто какая-то интуиция избавила нас от вопроса, п о – ч е м у именно мы должны “улучшать” человека? В какой мере ж е л а т е л ь — н о, чтобы человек становился д о б р о д е т е л ь н е е? или у м н е е? или с ч а с т л и в е е? Если допустить, что мы еще не р е ш и л и общего вопроса о “почему”? человека, то всякая такого рода задача лишена смысла; и если желательно одно, то, как знать, — тогда, может быть, нельзя хотеть другого? Совместим ли подъем добродетельности с одновременным ростом ума и понимания? Dubito40; мне представится еще не раз случай доказать противоположное. Разве добродетельность, в строгом смысле слова, фактически до сих пор не была в противоречии со счастьем? Не нуждается ли она с другой стороны, в несчастии, лишениях и самоистязании как в необходимом условии? И если бы целью было н а и в ы с ш е е п о н и м а н и е, то не следовало ли бы именно в силу этого отказаться от увеличения счастья? И предпочесть, в этом случае, в качестве средства к пониманию опасность, приключение, недоверие, совращение… И если искать с ч а с т ь я, то не следовало ли бы тогда примкнуть к “нищим духа”?

394. Всеобщий обман и самообман в области так называемого м о р а л ь- н о г о и с п р а в л е н и я. Мы не верим в то, что человек может стать иным, если он уже не есть иной, т.е. если он, как это довольно часто встречается, не представляет собой множественности личностей или, по меньшей мере, множественности зачатков личностей. В этом случае дело происходит так, что на передний план сцены выдвигается другая роль, что “старый человек” отодвигается назад… Изменяется лишь внешний вид, не сущность… Что кто-нибудь перестает совершать известные поступки, это простой fatum brutum41, который допускает самое различное толкование. Этим путем не всегда достигается даже и то, чтобы уничтожалась привычка к известным действиям, чтобы у них была отнята всякая почва. Кто сделался преступником по случайному стечению обстоятельств и склонности, тот ни отчего не отучивается, а выучивается все новому, продолжительные же лишения действуют скорее как tonicum42 на его талант… Для общества, конечно, представляет интерес только то, чтобы кто-либо не совершал больше известных поступков; оно удаляет его для этой цели из тех условий, при которых он м о — ж е т совершить известные поступки – это во всяком случае умнее, чем пытаться достигнуть невозможного, а именно: сломить фатальность его известным образом сложившегося существа. Церковь, — а в этом отношении она действовала лишь как преемница и наследница античной философии, — исходя из иной меры ценности и желая обеспечить “душу”, “спасение души”, верит в искупляющую силу последующего прощения, и то и другое заблуждения религиозного предрассудка, — наказание не искупляет, прощение не примиряет сделанное не может стать несделанным. Тот факт, что кто-нибудь что-нибудь позабудет, далеко еще не доказывает, что это что-то больше не с у щ е с т в у — е т… Данный поступок осуществляет все свои следствия в человеке и вне человека, независимо от того, считается ли он наказанным, “искупленным”, “прощенным” и “примиренным”; независимо также и от того, успела ли церковь, между тем, причислить самого виновника к лику святых. Церковь верит в вещи, которые не существуют, в “души”; она верит в влияния, которые не существуют – в божественные влияния; она верит в состояния, которых нет: в грех, в искупление, в спасение души; она везде останавливается на поверхности, на знаках, жестах, словах, которым она дает произвольное толкование. У ней есть додуманная до конца методика психологической чеканки фальшивой монеты.

395. “Болезнь делает человека лучше”, — это знаменитое утверждение, с которым мы встречаемся во все эпохи и притом в устах мудрецов, так и в устах и на языке народа, заставляет задуматься; если это утверждение правильно, то хотелось бы предложить один вопрос: возможно ли, что существует причинная связь между моралью и болезнью вообще? “Исправление человека”, рассматриваемое в общих чертах, напр., несомненное смягчение, очеловечение, рост добродушия, наблюдаемые за последнее столетие – не являются ли они следствиями продолжительного, скрытого и тяжелого страдания, неудачи, лишения, захирения? “Сделала ли болезнь” европейца “лучше”? Или ставя вопрос иначе: является ли наша моральность – наша современная утонченная моральность в Европе, которую можно было бы уподобить моральности китайцев – выражением физиологического р е г р е с с а? В самом деле, трудно было бы отрицать, что всякий раз, как в истории “человек” показывает себя в особенном великолепии и мощи своего типа, события тотчас же принимали внезапный, опасный, эруптивный характер, при котором человечеству приходилось круто; и, может быть, в тех случаях, где д е л о, по-видимому, о б- с т о я л о и н а ч е, не хватало только мужества или тонкости углубить психологию и извлечь также и отсюда общее положение: “чем здоровее, сильнее, богаче, плодотворнее, предприимчивее чувствует себя человек, тем он “безнравственнее”. Мучительная мысль, над которой ни в каком случае не следует задумываться! Но допустим, что мы решимся на одно маленькое, короткое мгновеньице идти за ней вперед: как удивительно показалось бы нам будущее! Что тогда оплачивалось на земле дороже, как не то, к чему мы всеми силами стремимся – очеловечивание, “улучшение”, возрастающая “цивилизация” человека? Ничто не обходилось бы так дорого, как добродетель – ибо в конце концов земля благодаря ей уподобилась бы госпиталю, а “каждый для каждого сиделка” было бы последним словом мудрости. Правда, тогда бы царил на земле желанный мир. Но в то же время было бы так мало “удовольствия друг от друга”! Так мало красоты, дерзания, отваги, опасности! Так мало “дел”, ради которых стоило бы жить на земле! Ах! И совершенно никаких “подвигов” больше! А все в е л и к и е дела и подвиги, которые оставили свои с л е д ы и не были смыты волнами времени – разве они все не были в глубочайшей их сущности выдающимися б е з н р а в с т в е н н о с т я – м и?

396. Священники – и с ними полусвященники, философы – во все времена называли истиной учение, в о с п и т а т е л ь н о е действие которого было благотворным или казалось благотворным – которое “исправляло”. В этом они уподобляются наивным знахарям и чудодеям из народа, которые, убедившись на опыте в лечебных свойствах яда, отрицают, что это яд. “По их плодам вы познаете их”, — т.е. именно – наши “истины”: такова аргументация священников еще и до настоящего времени. Они сами роковым для них образом потратили все свое остроумие на то, чтобы обеспечить за “доказательством силы” (или “по плодам”) преимущество, даже больше того, — решающее значение среди всех остальных форм доказательства. “Что делает хорошим, то должно быть хорошо”,, “что хорошо, то не может лгать”, — так неумолимо заключают они – “что при носит хорошие плоды, то должно, следовательно, быть истинным: нет другого критерия истины”…

Но поскольку “исправление” служит аргументом, постольку ухудшение должно быть допущено в виде возражения. Заблуждение обнаруживаю тем, что исследуют жизнь заблуждающихся – один какой-нибудь ошибочный шаг, один какой-нибудь недостаток опровергает. Этот непристойнейший способ вражды, способ нападения сзади и снизу, собачий способ, никогда не вымирал: священники, поскольку они являются психологами, никогда не находили ничего более интересного, как копаться в тайнах своих противников – свое христианство они доказывают тем, что ищут в “мире” грязи. И прежде всего – у первых мира, у “гениев”: вспомним, какая борьба велась все время в Германии против Гете (Клопшток и Гердер впереди в качестве “застрельщиков” – свой своих всегда найдет).

397. Нужно быть очень безнравственным, чтобы водворять г о с п о д — с т в о морали на практике… Средства моралистов суть ужаснейшие средства, к которым когда-либо прибегали: у кого нет достаточно мужества к безнравственности действий, тот годен к чему угодно, но только не в моралисты.

Мораль – это зверинец; предпосылка ее та, что железные прутья могут быть полезнее, чем свобода, даже для уже уловленных; другая ее предпосылка, что существуют укротители зверей, которые не останавливаются перед самыми ужасными средствами, которые умеют пользоваться раскаленным железом. Эта ужасная порода, которая вступает в борьбу с дикими животными, называет себя священниками.

Человек, запертый в железную клетку ошибок, ставший карикатурой на человека, больной, жалкий, недоброжелательный к самому себе, полный ненависти к жизненным инстинктам, полный недоверия ко всему, что красиво и счастливо в жизни, ходячее убожество, этот искусственный, произвольный, п о з д н и й, у р о д л и в ы й продукт, выращенный священниками на их почве, “грешник” – как нам достигнуть того, чтобы, несмотря на все, о п р а в- д а т ь этот феномен?

Чтобы иметь правильное представление о морали, мы должны поставить на ее место два зоологических понятия: п р и р у ч е н и е животного и р а з в е д е н и е и з в е с т н о г о в и д а.

Священники делали во все времена вид, что хотят “и с п р а в и т ь”, но мы – остальные – не можем не смеяться, если бы укротитель вздумал нам говорить о своих улучшенных животных. Приручение животного достигается в большинстве случаев причинением животному вреда, точно также нравственный человек не есть улучшенный человек, а только ослабленный. Но он менее вреден…

398. Что я хотел бы всеми силами уяснить:

а) что нет более вредного смешения, как если смешивают в о с п и т а — н и е и у к р о щ е н и е — что и было сделано… Воспитание, как я его понимаю, представляет средство накопления колоссальной силы человечества, так, что поколения могут продолжать строить дальше на основе работы их предков, органически вырастая из нее не только внешним, но и внутренним образом, вырастая в нечто б о л е е с и л ь н о е…

б) что представляет громадную опасность убеждение, что человечество продолжает расти и становится сильнее как ц е л о е, если индивиды делаются вялыми, похожими друг на друга, посредственными… Человечество – это абстракция; целью в о с п и т а н и я даже в единичных случаях может быть только б о л е е с и л ь н ы й человек (человек, не прошедший через строгую выучку, — слаб, расточителен, непостоянен).

6. Заключительные замечания к критике морали

399. Вот требования, предъявляемые мною к вам (как бы плохо они не доходили до вашего слуха) – вы должны распространить вашу критику и на самые моральные оценки; вы должны побороть импульс морального чувства, требующего в этом вопросе подчинения, а не критики, при помощи вопроса: “почему подчинение?”; вы должны смотреть на это требование “почему”?, на требование критики морали именно как на вашу т е п е р е ш н ю ю форму самой моральности, как на самый возвышенный вид моральности, который делает честь вам и вашему времени; ваша честность, ваша воля н е обманывать самих себя, должна оправдать себя: “почему н е т? – Перед каким судом?”

400. Три у т в е р ж д е н и я:

неаристократическое есть высшее (протест “простого человека”);

противоестественное есть высшее (протест неудачников);

среднее есть высшее (протест стада, “средних”).

Итак, в и с т о р и и м о р а л и находит выражение в о л я к в л а с- т и, при посредстве которой рабы и угнетенные или же неудачники и недовольные собой или же посредственные пытаются укрепить наиболее благоприятные д л я н и х суждения о ценности.

В этом отношении феномен морали с точки зрения биологии в высшей степени вреден. Мораль развивалась до сих пор за с ч е т: властных и их специфических инстинктов, удачников и п р е к р а с н ы х натур, независимых и в каком бы то ни было отношении привилегированных. Мораль, следовательно, представляет движение, направленное против усилий природы выработать б о л е е в ы с о к и й т и п. Ее действие состоит в возбуждении недоверия к жизни вообще (поскольку тенденция последней воспринимается как “безнравственная”), в бессмыслице, нелепости (поскольку высшие ценности рассматриваются как находящиеся в противоречии с высшими инстинктами), в вырождении и саморазрушении “высших натур”, потому что как раз в них этот конфликт становится с о з н а т е л ь н ы м.

401. К а к и е ц е н н о с т и д о с и х п о р о д е р ж и в а л и в е р х?

Мораль как верховая ценность во всех фазах философии (даже у скептиков). Результат: этот мир никуда не годен, должен существовать “истинный мир”.

Чем, собственно, определяется в данном случае верховная ценность? Что такое собственно мораль? Инстинкт декаданса; этим способом усталые и обездоленные м с т я т за себя и делаются г о с п о д а м и…

Историческое доказательство: философы всегда на службе у нигилистических религий.

Инстинкт декаданса, который выступает как воля к власти. Изображение его системы морали: абсолютная безнравственность средств.

Общий вывод: до сих пор существовавшие высшие ценности представляют специальный случай воли к власти; мораль как специальный случай б е з н р а в с т в е н н о с т и.

П о ч е м у ц е н н о с т и п р о т и в о п о л о ж н о г о х а р а к т е р а в с е г д а т е р п е л и п о р а ж е н и е?

1)Как это было собственно в о з м о ж н о? Вопрос: почему всюду терпело поражение физиологическое превосходство? Почему не существовало философии “да”, религии “да”?..

Исторические предтечи таких движений: языческая религия. Дионис против “Распятого”. Вырождение. И с к у с с т в о.

2) Сильные и слабые; здоровые и больные; исключение и правило. Не может быть сомнения, к т о более силен…

О б щ и й а с п е к т и с т о р и и: представляет ли человек в силу этого и с к л ю ч е н и е в истории жизни? Возражение против д а р в и н и з м а. Средства слабых, необходимые для того, чтобы удержать власть, сделались инстинктами, “человечностью”, являются “установлениями”.

3)Обнаружение этого господства в наших политических инстинктах, в наших суждениях о социальных ценностях, в наших искусствах, в нашей н а у к е.

И н с т и н к т ы у п а д к а стали господами над и н с т и н к т а м и п о д ъ е м а… В о л я к н и ч т о стала госпожой над в о л е й к ж и з н и!

Т а к ли это? Не заключается ли, может быть, в этой победе слабых и средних большая гарантия жизни, рода? Может быть, это только промежуточная ступень в общем движении жизни, некоторое замедление темпа? Необходимая самооборона против чего-то еще более опасного?

Предположим, что с и л ь н ы е стали господами во всем, а также и в оценках; попробуем представить себе, как они стали бы думать о болезни, страдании, жертве! Следствием было бы па р е з р е н и е к с а м и м с е б е у с л а б ы х — они постарались бы исчезнуть, сгинуть. И, может быть, это было бы ж е л а т е л ь н о? И хотели бы мы мира, в котором отсутствовали бы результаты влияния слабых – их тонкость, внимание, духовность, г и б к о с т ь?

Мы видели борьбу двух “воль к власти” (в д а н н о м ч а с т н о м с л у ч а е у н а с б ы л п р и н ц и п, на основании которого мы могли бы признать правым того, кто бы побежден, и неправым того, другого, который до сих пор побеждал); мы познали “истинный мир” как “в ы м ы ш л е н н ы й м и р”, а мораль – как ф о р м у б е з н р а в с т в е н н о с т и. Мы н е говорим: “неправ более сильный”.

Мы поняли то, ч т о определяло до сих пор высшую ценность и п о — ч е м у оно взяло верх над противоположной оценкой – оно было численно с и л ь н е е.

Очистим теперь о ц е н к у п р о т и в н и к о в от инфекции и половинчатости, от в ы р о ж д е н и я, в каком она всем нам известна.

Восстановление при роды в ее правах: освобождение от “моралина”.

402. М о р а л ь — полезная ошибка, говоря яснее, поскольку речь идет о величайших и наиболее свободных от предрассудков покровителях ее, — ложь, осознанная как необходимость.

403. Мы имеем право на истину лишь в такой мере, в какой мы уже поднялись на такую в ы с о т у, что не нуждаемся в п р и н у д и т е л ь н о м о б у ч е н и и с о с т о р о н ы м о р а л ь н о г о з а б л у ж д е н и я. Когда наше существование подвергается моральной оценке, оно в о з б у ж д а е т о т- в р а щ е н и е.

Мы не должны измышлять никаких фиктивных субъектов, например, не говорить: “природа жестока”. Ясное понимание того, ч т о н е т т а к о г о ц е н т р а л ь н о г о о т в е т с т в е н н о г о с у щ е с т в а, облегчает!

Р а з в и т и е ч е л о в е ч е с т в а. А. Добиться власти над природой и, д л я с е г о, известной власти над собой. (Мораль была нужна, чтобы обеспечить человеку победу в его борьбе с природой и “диким зверем”).

В. Когда власть над природой д о б ы т а, то этой властью можно воспользоваться, чтобы трудиться над дальнейшим развитием с а м о г о с е б я: воля к власти как самоповышение и усиление.

404. Мораль как и л л ю з и я р о д а, имеющая целью побудить отдельного индивида жертвовать собой для будущего, только по видимости признавая за ним самим бесконечную ценность, чтобы он с помощью этого с а- м о с о з н а н и я мог тиранизировать и подавлять другие стороны своей натуры и чтобы ему трудно было быть довольным собой.

Глубочайшая благодарность морали за то, что она сделала до сих пор; н о т е п е р ь о н а т о л ь к о б р е м я, которое может сделаться роковым. О н а с а м а, предписывая нам правдивость, п р и н у ж д а е т нас к отрицанию морали.

405. Насколько с а м о у н и ч т о ж е н и е м о р а л и может явиться результатом ее собственной силы. В нас, европейцах, течет кровь тех, кто положил жизнь за свою веру; мы отнеслись к морали со страхом и серьезностью, и нет ни чего, чем бы мы в известной степени ради нее не жертвовали. С другой стороны, наша духовная тонкость достигнута главным образом путем вивисекции совести. Мы еще не знаем того “куда”, в сторону которого мы влечемся, после того как мы оторвались от нашей старой почвы. Но эта почва сама вскормила в нас ту силу, которая теперь гонит нас вдаль, на приключения, которая выталкивает нас в безбрежное, неизведанное, неоткрытое; нам не остается никакого выбора, мы должны быть завоевателями, так как у нас нет больше страны, где мы дома, где мы хотели бы “охранять”. Скрытое “да” толкает нас на это, оно сильнее, чем все наши нет. Сама наша с и л а не позволяет нам больше оставаться на старой, прогнившей почве; мы отважно устремляемся вдаль, мы рискуем собой для этой цели: мир еще богат и неисследован, и даже гибель лучше, чем перспектива стать половинчатыми и ядовитыми. Сама наша сила вынуждает нас выйти в море, туда, где до сих пор заходили все солнца; мы з н а е м, что есть новый мир…

Ш. КРИТИКА ФИЛОСОФИИ
Перевод Т.Гейликмана
1. Общие размышления

406. Отбросим некоторые суеверия, которые до сих пор были в ходу относительно философов!

407. У философов существует предубеждение п р о т и в иллюзорности, изменчивости, страдания, смерти, телесности, чувств, рока и необходимости, против бесцельного.

Они верят, во-первых, в абсолютное познание, 2) в познание ради познания, 3) в союз добродетели и счастья, 4) в познаваемость человеческих действий. Ими руководят инстинктивные оценки, в которых отражаются б о — л е е р а н н и е состояния культуры (более опасные).

408. Чего н е х в а т а л о философам? 1) Исторического чувства; 2) знания физиологии; 3) цели, направленной на будущее. Надо дать критику, свободную от всякой иронии и морального осуждения.

409. Философы отличались исстари: 1) удивительной способностью к contradictio in adjecto43, 20 они верили в понятия так же безусловно, как не доверяли чувствам; они не считались с тем, что понятия и слова являются нашим наследием от тех времен, когда в головах было еще темно и мысль была непритязательна.

Философы догадываются только напоследок, что они не могут уже больше пользоваться готовыми понятиями, не могут только очищать и выяснять их, но должны сначала с о з д а т ь, с о т в о р и т ь их, установить их и убедить в них. До сих пор мы всецело полагались на свои понятия как на какой-то удивительный д а р, полученный нами в приданое из мира чудес. Но, в конце концов, понятия эти оказывались наследием наших отдаленных, как самых глупых, так и самых умных предков. В этом б л а г о г о в е н и и перед всем н а л и ч н ы м в н а с и сказывается, быть может, м о р а л ь н ы й э л е — м е н т в п о з н а н и и. Необходим, прежде всего, абсолютный скепсис по отношению ко всем традиционным понятиям (как он уже в е р о я т н о и овладел когда-то одним из философов – речь идет, разумеется, о Платоне – ибо он у ч и л п р о т и в о п о л о ж н о м у).

410. Проникнутый глубоким недоверием к теоретико-познавательным догматам, я любил смотреть то из того, то из другого окошка, остерегался там засиживаться, считая это вредным, — и в самом деле, правдоподобно ли, чтобы орудие м о г л о критиковать собственную при годность? Что мне казалось гораздо важнее, это то, что никогда гносеологический скептицизм, или догматизм, не возникал без скрытых побуждений, что его ценность есть ценность второго ранга, если взвесить, ч е м, в сущности, было в ы н у ж д е — н о то или другое направление.

Основное положение: Кант, как и Гегель, как и Шопенгауэр – как скептически эпохистическое направление, так и историзирующее, так и пессимистическое – м о р а л ь н о г о происхождения. Я не видел никого, кто бы отважился на к р и т и к у м о р а л ь н ы х ч у в с т в ц е н н о с т и; и я вскоре отвернулся от скудных попыток дать историю возникновения этих чувств (как, например, у английских и немецких дарвинистов).

Как объяснить положение, занимаемое Спинозой, его отрицание и отклонение моральных суждений о ценности? (С точки зрения его теодицеи это было бы л и ш ь последовательно!).

411. М о р а л ь к а к в ы с ш а я р а с ц е н к а. И л и наш мир есть творение и выражение (modus)44 Бога – тогда он должен быть в е с ь м а с о — в е р ш е н н ы м (вывод Лейбница…). А относительно того, что такое совершенство, не было никаких сомнений: тогда зло и несправедливость могут быть лишь к а ж у щ и м и с я (у Спинозы р а д и к а л ь н е е — понятия добра и зла). Или его следует вывести из высшей божественной цели (примерно как следствие особого благоволения Бога, который позволяет выбирать между добром и злом; привилегия не быть автоматом, свобода с риском ошибаться, сделать ложный выбор… например, у Симплиция в комментарии к Эпиктету).

И л и наш мир несовершенен, зло и вина реальны, необходимо обусловлены, абсолютно присущи ему по существу, тогда он не может быть и с т и н н ы м миром; тогда познание служит лишь путем к отрицанию мира, тогда он – заблуждение, которое и может быть познано как таковое. Это – мнение Шопенгауэра, основанное на кантовских предпосылках. Еще безнадежнее взгляд Паскаля – он понял, что и познание в таком случае должно быть искажено, фальсифицировано, что необходимо о т к р о в е н и е, хотя бы только для того, чтобы понять мир, как заслуживающий отрицания.

412. Привычка к безусловным авторитетам обратилась, в конце концов, в глубокую потребность в безусловных авторитетах, столь властную, что даже в такую критическую эпоху, как кантовская, она оказалась сильнее потребности в критике, и, в известном смысле, подчинила себе и обратила в свою пользу всю работу критического рассудка. В следовавшем затем поколении, которой силой своих исторических инстинктов с необходимостью приводилось к признанию относительности всяких авторитетов, потребность эта еще раз обнаружила свое превосходство, подчинив себе даже и гегелевскую философию развития, эту окрещенную в философию историю, и представив историю как развивающееся самооткровение и самоопределение моральных идей. Со времен Платона философия находится под властью морали. Еще у его предшественников в философию решительно вторгаются моральные объяснения. (У Анаксимандра – гибель всех вещей как наказание за их эмансипацию от чистого бытия; у Гераклита – закономерность явлений как доказательство нравственно-правовой сущности всеобщего становления).

413. Прогресс философии больше всего задерживался до сих пор скрытыми моральными побуждениями.

414. Во все времена принимали “прекрасные чувства” – за аргументы, “вздымающуюся грудь” – за раздувальные мехи божества, убеждение – за “критерий истины”, потребность в противнике – за знак вопроса над мудростью; эта фальшь, эта подделка проходит через всю историю философии. Если не считать почтенных, но редко встречающихся скептиков, нигде не видно инстинкта интеллектуальной добросовестности. Вдобавок ко всему, К а н т, с чистым сердцем, попытался при помощи понятия “п р а к т и ч е с к о г о р а — з у м а” придать этому извращению мысли научный характер: он изобрел разум специально на тот случай, когда о разуме заботиться н е приходится. А именно – когда говорит потребность сердца, мораль, “долг”.

415. Г е г е л ь: его популярная сторона – учение о войне и великих людях. Право на стороне победителя, он олицетворяет собою прогресс человечества. Попытка на истории доказать господство морали.

Кант: царство моральных ценностей, скрытое от нас, невидимое, действительное.

Гегель: развитие, которое можно проследить, постепенное осуществление царства морали.

Мы не желаем быть обмануты ни на кантовский манер, ни на гегелевский. Мы больше не в е р и м, как они, в мораль, и нам, следовательно, незачем создавать философские системы р а д и т о г о, чтобы мораль получила свое оправдание. Как критицизм, так и историзм не в э т о м обнаруживают для нас свою прелесть – ну, так в чем же?

416. Значение немецкой философии (Г е г е л ь): создать п а н т е и с — т и ч е с к у ю с и с т е м у, в которой зло, заблуждение и страдание н е были бы ощущаемы как аргументы против божественности. Э т о й г р а н д и о з — н о й и н и ц и а т и в о й злоупотребляли существующие власти (государство и т.д.), словно ею санкционировалась разумность господствующего в данное время.

Напротив, Ш о п е н г а у э р является упрямым человеком морали, который ради оправдания своих моральных оценок становится, наконец, м и — р о о т р и ц а т е л е м. Наконец, даже “мистиком”.

Я сам пытался найти э с т е т и ч е с к о е оправдание миру в форме ответа на вопрос: как возможно безобразие мира? Я считал волю к красоте, к пребыванию в т о ж д е с т в е н н ы х формах временным средством сохранения и поддержания. Но, в основе, мне казалось, что вечно творящее начало, как о с у ж д е н н о е и в е ч н о р а з р у ш а т ь, связано со страданием. Безобразие есть форма созерцания вещей с точки зрения воли, направленной на то, чтобы вложить смысл, н о в ы й смысл в утратившее смысл; здесь действует накопленная сила, заставляющая творца воспринимать все доселе существующее как нечто несостоятельное, неудачное, достойное отрицания, как безобразное!

417. М о е п е р в о е р е ш е н и е — д и о н и с о в с к а я м у д — р о с т ь. Н а с л а ж д е н и е в у н и ч т о ж е н и и в с е г о б л а г о р о д — н е й ш е г о и в зрелище его постепенной гибели, как наслаждение г р я д у — щ и м, б у д у щ и м, которое одерживает победы н а д с у щ е с т в у ю щ и м, к а к б ы х о р о ш о о н о н и б ы л о. Дионисовски: временное отождествление с принципом жизни (включая и сладострастие мученика).

М о и н о в о в в е д е н и я: Дальнейшее развитие пессимизма: пессимизм интеллекта; м о р а л ь н а я критика, разрушение последнего утешения. Познание симптомов у п а д к а: всякое сильное действие заволакивается мечтой и заблуждением; культура изолирована, поэтому несправедлива, но тем и сильна.

1) М о я б о р ь б а против упадка и всевозрастающей слабости личности. Я искал нового ц е н т р а.

2) П о з н а л неосуществимость этого стремления.

3) З а т е м я п о ш е л д а л ь ш е п о п у т и р а з л о ж е н и я — в э т о м н а ш е л я д л я н е м н о г и х н о в ы е и с т о ч н и к и с и л ы. Мы д о л ж н ы б ы т ь р а з р у ш и т е л я м и! Я познал, что состояние р а з л о ж е н и я, в котором е д и н и ч н ы е личности м о г у т достигать н е — б ы в а л о й степени совершенства, является отображением и ч а с т н ы м с л у ч а е м в с е о б щ е г о б ы т и я. Против парализующего ощущения всеобщего разрушения и неоконченности я выдвинул идею в е ч н о г о в о з — в р а щ е н и я.

418. Ищут миросоздания в т а к о й философии, которая дала бы нам наибольшее чувство свободы, то есть, при которой наиболее могущественный из наших инстинктов мог бы свободно проявить с в о ю деятельность. Так же будет обстоять дело и у меня!

419. Немецкая философия как целое – Лейбниц, Кант, Гегель, Шопенгауэр, чтобы назвать великих – представляет собою наиболее основательный вид р о м а н т и к и и тоски по родине, какой только до сих пор был; томление по лучшему, которое когда-либо существовало. Нигде больше уж не чувствуют себя дома, стремятся вернуться туда, где можно было бы хоть отчасти зажить как дома, потому что только там тебе и хотелось бы обрести себе родину: а это – г р е ч е с к и й мир! Но как раз все мосты, ведущие туда, разрушены, з а и с к л ю ч е н и е м радуг понятий. А они всюду ведут во все родины и “отечества”, какие только существовали для греческих душ! Разумеется, нужно быть очень легким и тонким, чтобы ходить по таким мосткам. Но какое счастье в этом тяготении к духовности и почти к миру призраков! Как удаляешься при этом от “толкотни и сутолоки”, от механической глупости естествознания, от ярмарочного гама “современных идей”! Стремятся н а з а д, через отцов церкви к грекам, от севера к югу, от формул к формам; находят наслаждение в закате античного мира, в христианстве, как преддверии к этому миру, как доброй части этого самого древнего мира, как блестящей мозаике античных понятий, античных оценок. Арабески, завитки, рококо схоластических абстракций – все же лучше, то есть прекраснее, утонченнее, чем мужицкая, плебейская действительность европейского севера, все же это еще протест высшей духовности против крестьянской войны и восстания черни, которое покорило духовные вкусы на севере Европы и имело своим вождем великого “недуховного человека” – Лютера. В этом отношении немецкая философия представляет собою некоторую форму контрреформации или даже ренессанса, по крайней мере волю к ренессансу, волю п р о д о л ж а т ь открытие древности и раскопки античной философии, преимущественно предшественников Сократа, этих наиболее засыпанных греческих храмов! Через несколько столетий, быть может, признают, что особенное достоинство всего немецкого философствования в том и заключалось, что оно являло собою завоевание вновь, шаг за шагом, античной почвы, и что всякое притязание на “оригинальность” звучит ничтожно и смешно в сравнении с более высоким правом немцев – утверждать, что ими восстановлена казавшаяся порванной связь с греками, этим самым высшим, из до сих пор сложившихся, типом “человека”. Мы снова приближаемся теперь ко всем основным формам того миротолкования, которое изобрел греческий дух в лице Анаксимандра, Гераклита, Парменида, Эмпедокла, Демокрита и Анаксагора; мы становимся с каждым днем в с е б о л е е и б о л е е г р е к а м и, вначале, конечно, в понятиях и оценках словно грецизирующие призраки, но в надежде когда-нибудь сделать греками также и т е л о м! На этом я строю (и всегда с троил) все мои надежды на немецкий дух!

420. Я никого не хочу склонять на сторону философии – необходимо, а может быть даже и желательно, чтобы философ был р е д к и м растением. Ничто мне так не противно, как дидактическое славословие философии, например, у Сенеки или даже у Цицерона. Философия имеет мало общего с добродетелью. Да позволено мне будет сказать, что и ученый есть нечто, в корне отличное от философа. Чего я желаю, так это того, чтобы истинное понятие о философе не исчезло окончательно в Германии. А то в ней слишком много половинчатых натур всякого рода, которые готовы скрыть свое уродство под этим почтенным наименованием.

421. Я желаю с о з д а т ь и д е а л ф и л о с о ф а, н а и б о л е е т р у д н ы й д л я д о с т и ж е н и я. Ученьем тут не возьмешь! Ученый – стадное животное в царстве познания. Он занимается исследованиями, потому что ему так велено и потому что он видел, что до него так поступали.

422. Предрассудки относительно ф и л о с о ф о в. Смешение с человеком н а у к и. Как будто ценности скрыты в вещах и все дело только в том, чтобы овладеть ими! В какой мере философы, в своих исследованиях, находятся под влиянием установившихся оценок (ненависть к видимости, телу и т.д.). Например, Шопенгауэр в его отношении к морали (его насмешки над утилитаризмом). Наконец, смешение доходит до того, что и дарвинизм принимают за философскую систему – теперь господство на стороне человека н а у к и. Французы, как Тэн, также делают изыскания, или думают, что делают изыскания, н е и м е я еще надлежащих мерил оценки. Преклонение перед “фактами” – своего рода культ. В действительности же они у н и ч т о ж а ю т наличные оценки.

О б ъ я с н е н и е этого недоразумения. Повелевающий есть редкое явление; он не понимает самого себя. Х о т я т непременно отклонить от себя авторитет и перенести его на в н е ш н и е у с л о в и я. В Германии ценили критика только в прошлом; он относится к истории нарождающейся м у ж е — с т в е н н о с т и. Лессинг и т.д. (Наполеон о Гете). В действительности, благодаря романтике, это движение свелось к нулю; и вся с л а в а немецкой философии основана на этом романтизме, словно им устранена опасность скепсиса и в е р а стала при помощи его д о к а з у е м о й. В Гегеле обе тенденции достигают своего кульминационного пункта: в сущности, он обобщает факт немецкой критики и факт немецкой романтики – своего рода диалектический фатализм, но в области духа, фактически же п о д ч и н е н и е философа действительности. К р и т и к т о л ь к о п о д г о т о в л я е т, — не более!

С Шопенгауэром начинает мерцать сознание, что задача философа сводится к определению ц е н н о с т и — но все еще под влиянием эвдемонизма. Идеал пессимизма.

423. Т е о р и я и п р а к т и к а . Роковое разграничение, как будто существует особое п о з н а в а т е л ь н о е с т р е м л е н и е, которое без всякого отношения к вопросам пользы и вреда стремглав несется к истине. А рядом – оторванный от него целый мир п р а к т и ч е с к и х интересов…

Я, со своей стороны, напротив, стремлюсь показать, какие инстинкты действовали за кулисами у всех этих ч и с т ы х теоретиков, как они все, под влиянием своих инстинктов, роковыми образом тяготели к чему-то, что д л я н и х было “истиной”, для них, и т о л ь к о для них. Борьба систем, не исключая и гносеологического скептицизма, является борьбой вполне определенных инстинктов (формы жизнеспособности, упадка, сословий, рас и т.д.).

Так называемое п о з н а в а т е л ь н о е с т р е м л е н и е сводится к с т р е м л е н и ю к з а х в а т у и о д о л е н и ю; под влиянием этого стремления шло развитие чувств, памяти, инстинктов и т.д. Возможно быстрая редукция явлений, экономия, накопление приобретенных сокровищ познания (т.е. усвоенный и подручный мир)…

Мораль потому-то и есть такая курьезная наука, что она в высшей степени п р а к т и ч н а, так что чисто познавательная точка зрения, научная добросовестность тотчас же при носятся в жертву, едва только мораль потребует своих ответов. Мораль говорит: Мне н у ж н ы некоторые ответы – основания и аргументы; сомнения могут возникнуть потом или не возникнуть вовсе, не в этом дело.

“Как следует поступать?” Если при этом принять в соображение, что речь идет о властном, достигшем развития типе, который “поступал” бесконечные тысячелетия, и что все превратилось в инстинкт, целесообразность, автоматизм, фатальность, то н а с т о я т е л ь н о с т ь этой моральной проблемы выступает в довольно комическом виде.

“Как следует поступать?” Мораль всегда представляла собою недоразумение: в действительности, известный вид, которому врождено роковым образом действовать так, а не иначе, ж е л а л лишь оправдать себя, декретируя свои нормы в качестве универсальных норм…

Вопрос “как следует поступать?” есть не причина, но д е й с т в и е. Мораль следует за чем-то, идеал приходит под конец.

С другой стороны, возникновение моральных сомнений (другими словами – о с о з н а н и е ц е н н о с т е й, которыми руководствуются) является симптомом какой-то б о л е з н и. Сильные эпохи и народы чужды рефлексии относительно своего права, принципов действия, инстинктов и разума. О с о з н а н и е служит показателем того, что настоящая мораль, т.е. инстинктивная уверенность пошла к черту… Моралисты, как это всегда бывает при создании н о в о г о м и р о п о н и м а н и я, являются симптомами порчи, обеднения, дезорганизации. Люди г л у б о к и х и н с т и н к т о в остерегаются логизировать свои обязанности. Среди них встречаются и пирронистические противники диалектики и познаваемости вообще… Добродетель о п р о в е р г а е т с я, если спрашивать “зачем”…

Т е з и с: Выступление моралистов совпадает с теми эпохами, когда мораль клонится к упадку.

Т е з и с: Моралист является разрушителем моральных инстинктов, сколько бы он ни считал себя их восстановителем.

Т е з и с: То, что фактически толкает моралиста, является не моральными инстинктами, а и н с т и н к т а м и д е к а д а н с а, облеченными в формулы морали (неустойчивость инстинкта он воспринимает как порчу нравов).

Т е з и с: И н с т и н к т ы д е к а д а н с а, при помощи которых моралисты стремятся преодолеть моральные инстинкты сильных рас и эпох, суть:
инстинкты слабых и неудачников;
инстинкты исключительных натур, отшельников, отделившихся, abortus’a45 в высоком и малом;
инстинкты хронически страждущих, которым нужно выстави ть свое состояние в благородном свете и которые потому всего меньше имеют возможность быть физиологами.

424. Тартюфство н а у ч н о с т и. Не следует напускать на себя научность, когда еще не наступила пора быть научным; но и настоящий исследователь должен освободиться от тщеславия выставлять напоказ нечто вроде методы, которой врем, в сущности, еще не пришло. Точно так же не должен он, посредством неправильного подбора дедукций и диалектики, “подделывать” вещи и мысли, к которым он пришел иным путем. Так фальсифицирует Кант в своей “морали” внутренно присущую ему психологическую склонность; более близким примером может служить этика Герберта Спенсера. Не следует скрывать и искажать факты, показывающие, каким образом наши мысли пришли нам в голову. Глубочайшие и неиссякаемые по своему содержанию книги всегда будут иметь нечто афористическое и носить какой-то характер внезапности, вроде “Мыслей” Паскаля. Движущие силы и оценки долго живут под спудом; то, что показывается наружу, является уже результатом.

Я борюсь против всех видов тартюфства лженаучности:

по отношению к и з л о ж е н и ю, если оно не соответствует г е н е з и с у мыслей;

в притязаниях на м е т о д ы, которые, быть может, при данном состоянии науки не могут даже найти применения;

в притязаниях на о б ъ е к т и в н о с т ь, на холодную безличность, в тех случаях, когда, как это имеет место и при всяких оценках, мы, в сущности, в двух словах рассказываем лишь о себе, о своих внутренних переживаниях. Бывают комические виды тщеславия, как, например, у Сент-Бева, который всю свою жизнь выходил из себя из-за того, что не мог не проявить то тут, то там неподдельной горячности и страстности в различных “за” и “против”, и все время старался обмануть на этот счет других.

425. “Объективность” у философа: моральный индифферентизм по отношению к себе, слепота по отношению к хорошим и плохим результатам; необдуманность в употреблении опасных средств; извращенность и разносторонность характера, как преимущество, разгаданное и обращенное философом себе на пользу.

Мое крайнее равнодушие к самому себе. Я не хочу извлекать никакой выгоды из моего познания и не уклоняюсь также от тех последствий, которые оно влечет за собой, включая и то, что можно было бы назвать и с п о р ч е н — н о с т ь ю характера. Эта перспектива меня не трогает: я утилизирую свой характер, но меньше всего забочусь о том, чтобы понять его или изменить его – спекулировать на личной добродетели ни на мгновение не приходило мне в голову. Мне кажется, что врата познания закроются, лишь только примешь близко к сердцу свое личное дело или еще пожалуй “спасение своей души”!.. Не нужно придавать слишком важного значения своей нравственности и не отказываться от скромного права на ее противоположность…

При этом, быть может, предполагается наличность у н а с л е д о в а н — н ы х м о р а л ь н ы х б о г а т с т в; кажется, что можно значительную часть их расточить, выбросить в окошко, не став от этого много беднее. Никогда не чувствовать при этом искушения удивляться “прекрасным душам”; постоянно сознавать, что стоишь выше их. Относиться с внутренней насмешкой к чудовищам добродетели; deniaiser la vertu46 – тайное удовольствие.

Вращаться вокруг самого себя. Никакого желания сделаться “лучшим” или даже вообще “иным”. Быть слишком своекорыстным, чтобы не расставлять вещам силков или сетей всякого рода морали.

426. К психологии ф и л о с о ф а. Психологи в том виде, в каком они могли появиться только начиная с ХIX столетия: они уже не те наймиты, которые не видят дальше трех-четырех шагов и прочти довольны, когда могут рыться в себе самих. У нас – психологов будущего – мало охоты к самонаблюдению. Мы считаем почти что признаком вырождения, когда орудие стремится “познать само себя”; мы – орудия познания, и нам следует обладать всей наивностью и точностью инструмента, следовательно, мы не должны анализировать себя, “познавать” себя. Первый признак инстинкта самосохранения у великого психолога – он никогда не ищет себя. Для себя у него нет ни глаза, ни интереса, ни любопытства… Великий эгоизм нашей господствующей воли требует от нас того, чтобы мы закрывали глаза перед самими собой, чтобы мы являлись “сверхличными”, “desinteresses47”, “объективными”! О, в какой крайней степени мы представляем прямую противоположность этому!

Мы не Паскали, мы не особенно заинтересованы в “спасении души”, в собственном счастье, в собственной добродетели. У нас нет достаточно ни времени, ни любопытства так возиться с самими собою. Если вникнуть глубже, вопрос заключается е щ е в чем-то другом: мы не доверяем созерцателям собственного пупка, потому что самонаблюдение является для нас ф о р м о й в ы р о ж д е н и я психологического гения, знаком вопроса над инстинктом психолога; точно так же должен считаться вырождающимся глаз живописца, за которым стоит в о л я смотреть ради того, чтобы смотреть.

2.К критике греческой философии

427. Выступления греческих философов после Сократа обнаруживают симптомы декаданса. Антиэллинские инстинкты берут верх…

Еще вполне эллином является “с о ф и с т”, причисля сюда Анаксагора, Демокрита, великих иотийцев – но в качестве уже переходной формы. “Полис” теряет свою веру в исключительность своей культуры, в свое право господства над всяким другим полисом… Происходит обмен культур, то есть “богов”, при этом утрачивается вера в исключительное первенство dei autochtoni48. Добро и зло различного происхождения смешиваются. Граница между добром и злом с т и р а е т с я… Таков “софист”…

“Философ”, напротив, олицетворяет собою р е а к ц и ю. Он – приверженец с т а р ы х добродетелей. Он видит причины упадка в упадке учреждений, он на стороне с т а р ы х учреждений, он видит упадок в упадке авторитета; он ищет н о в ы х авторитетов (поездки за границу, чужие литературы, экзотические религии…); он тяготеет к и д е а л ь н о м у п о л и — с у, после того как понятие “полис” себя пережило (приблизительно так, как евреи сохранились как “народ” после того, как они потеряли свою независимость). Он интересуется всеми тиранами, он хочет восстановить добродетель при помощи force majeure49.

Постепенно все д е й с т в и т е л ь н о э л л и н с к о е привлекается к ответу за у п а д о к (и Платон, проявляет точно ту же неблагодарность к Периклу, Гомеру, трагедии, риторике, как пророки к Давиду и Саулу). П а д е — н и е Г р е ц и и было истолковано к а к а р г у м е н т п р о т и в о с н о в э л л и н с к о й к у л ь т у р ы — к о р е н н о е з а б л у ж д е н и е ф и л о с о — ф о в. В ы в о д: греческий мир гибнет. П р и ч и н а — Гомер, миф, античная нравственность и т.д.

Антиэллинское развитие философских оценок: египетская (“жизнь после смерти” как суд…); семитическая (“достоинство мудреца”, “старейшина”); пифагорейская (культ подземного, молчание, потусторонние средства устрашения); м а т е м а т и к а (религиозная оценка, своего рода общение с космическим целым – жреческое, аскетическое, трансцендентное); д и а л е к т и к а (мне думается, что отвратительная, педантическая возня с понятиями имеет место уже у Платона?). Падение хорошего вкуса в сфере духовного: уже не ощущается безобразия и шумихи всей чистой диалектики.

О б а крайних движения декаданса происходят параллельно: а) роскошный, очаровательно-злобный, любящий блеск и искусство декаданс и b) омрачение религиозно-морального пафоса, стоическое самообуздание, платоновская клевета на чувства, подготовление почвы для христианства.

428. До какой степени может развратить психолога моральная идиосинкразия! Никто из древних философов не отваживался на теорию “несвободной воли” (то есть, теорию, отрицающую мораль). Никто не имел мужества определить сущность наслаждения, всякого рода наслаждения (“счастья”) как чувство мощи, ибо наслаждение мощью считалось безнравственным. Никто не имел мужества понять добродетель как с л е д — с т в и е б е з н р а в с т в е н н о с т и (воли к мощи) на службе роду (pace или полису) потому, что воля к мощи считалась безнравственной.

На всем протяжении истории развития морали мы не встретим истины. Все элементарные понятия, которыми тут оперируют – фикции; все психологические данные, на которые опираются – “подделки”; все формы логики, насильно привлекаемые в это царство лжи – софизмы. Что особенно характерно для самих философов-моралистов, это полное отсутствие какой бы то ни было интеллектуальной чистоплотности и выдержки. “Прекрасные чувства” для них – аргументы. Их “высоко вздымающаяся грудь” кажется им раздувальными мехами божества… Моральная философия – это скабрезный период в истории духа.

Вот первый великий пример: под флагом морали, под патронатом морали совершено неслыханное безобразие, подлинный д е к а д а н с во всех отношениях. Нельзя достаточно настаивать на том факте, что великие греческие философы не только были представителями д е к а д а н с а в области в с е х с и л ь н ы х с т о р о н г р е ч е с ко г о д у х а, но и заражали им современников… Эта совершенно абстрактно построенная “добродетель” была величайшим искушением превратить самого себя в абстракцию, то есть у т р а- т и т ь все связи.

Момент весьма интересный. Софисты близко подходят к к р и т и к е м о р а л и, к первому прозрению в вопросах морали: они сопоставляют ряды моральных суждений (их местную обусловленность); они дают понять, что каждая мораль может быть диалектически оправдана, то есть, что всякое обоснование морали по необходимости должно быть с о ф и с т и ч е с к и м — положение, которое нашло затем свое подтверждение, в самом широком смысле во всей античной философии, начиная с Платона (до Канта); они провозгласили ту основную истину, что не существует “морали в себе”, что говорить об истине в этой области – просто надувательство.

Куда девалась тогда и н т е л л е к т у а л ь н а я д о б р о с о в е с т — н о с т ь?

Греческая культура софистов целиком выросла в почве греческих инстинктов. Она связана с культурой перикловского периода так же необходимо, как Платон с ней н е связан; она имеет своих птредшественников в лице Гераклита, Демокрита, в научных типах древней философии; она находит свое выражение, например, в высокой культуре Фукидида. И она в конце концов оказалась права: всякий шаг вперед в сфере гносеологии и морали в о с к р е ш а е т софистов… Наш современный образ мысли в высокой степени гераклитовский, демокритовский, протагоровский… достаточно было бы сказать п р о т а г о р о в с к и й — ибо Протагор объединил в себе обоих – Гераклита и Демокрита.

(П л а т о н — К а л и о с т р о в б о лд ь ш о м м а с ш т а б е. Стоит только вспомнить суждения о нем Эпикура; суждения Тимона, друга Пиррона. Может, добросовестность Платона стоит вне сомнений?.. Но мы, по меньшей мере, знаем, что он хотел, чтобы в качестве абсолютной истины в о з в е щ а л о с т ь то, что даже условно не представлялось ему самому истиной: а именно, отдельное существование “душ”и бессмертие каждой в отдельности).

С о ф и с т ы — не что иное, как реалисты. Они формулируют всеми принятые ценности и практику, возводя все это в ранг ценностей. Они имеют мужество всех сильных духом — с о з н а в а т ь свою имморальность.

Возможно ли поверить, что эти маленькие греческие свободные города, готовые от злобы и зависти пожрать друг друга, руководились принципами гуманности и справедливости? Можно ли упрекать Фукидида за ту речь, которую он влагает в уста афинских послов, предлагавших мелийцам погибнуть или сдаться?

Среди такой ужасной натянутости отношений говорить о добродетели мог бы лишь настоящий Тартюф, или же человек, с т о я щ и й в с т о р о н е, отшельник, беглец и странник, ушедший из мира реальности… Все люди, отрицающие затем, чтобы самим сохранить возможность жить.

Софисты были греками: Сократ и Платон, ставшие на сторону добродетели и справедливости, были и у д е я м и или не знаю чем. Тактика, которой придерживается Г р о т для защиты софистов, неверна: он хочет их возвести в людей чести и знаменосцев морали, но их честь состояла в том, чтобы не мистифицировать великими словами и добродетелями…

430. Великая разумность в деле всякого морального воспитания всегда заключалась в том, что этим путем старались обеспечить п р о ч н о с т ь и н — с т и н к т а так, чтобы благие цели и прекрасные средства, как таковые, оставались за порогом сознания. Человек должен был научи ться действовать так, как солдат на ученьи. И действительно, эта бессознательность есть необходимое условие всякого совершенства. Даже математики оперируют над своими комбинациями бессознательно…

Какое же значение имела, в таком случае, р е а к ц и я Сократа, который рекомендовал диалектику как путь к добродетели и насмехался над моралью, которая нее была в состоянии логически оправдать себя? Но ведь последнее и есть ее д о с т о и н с т в о. Лишенная бессознательности — к у д а о н а м о — ж е т г о д и т ь с я!

Когда д о к а з у е м о с т ь была поставлена предпосылкой личной добродетельности, то это ясно указало на в ы р о ж д е н и е г р е ч е с к и х и н с т и н к т о в. Сами они – типы вырождения, все эти “герои добродетели”, мастера слов.

Li praxi50 это обозначает, что моральные суждения отрываются от тех условий, которые их породили и при которых только они и имеют смысл, от своей греческой и греко-политической основы и почвы, причем под видом их с у б л и м и р о в а н и я и с к а ж а ю т и х п р и р о д у. Великие понятия “добро”, “справедливость” отрываются от тех предпосылок, с которыми они неразрывно связаны, и, в качестве с т а в ш и х с в о б о д н ы м и “идей”, делаются предметами диалектики. Ищут скрытую за ними истину, принимают их за сущности или за знаки сущностей: в ы м ы ш л я ю т мир, в котором они были на месте и у себя.

Li summa: неприличие это достигло своей вершины уже в Платона… И вот необходимо было к этому еще изобресть а б с т р а к т н о – с о в е р ш е н — н о г о человека – доброго, справедливого, мудрого (диалектика – одним словом), п у г а л о античного философа, растение, оторванное от всякой почвы; человечество без определенных руководящих инстинктов; добродетель, которая “доказывает” себя при помощи “доводов”. Совершенно а б с у р д — н ы й “индивид” в себе! П р о т и в о е с т е с т в е н н о с т ь высшего ранга!..

Одним словом, извращение моральных ценностей повлекло за собой образование вырождающегося ч е л о в е ч е с к о г о т и п а — т и п а “доброго”, э т о г о “счастливого”, “мудрого”. Сократ представляет в истории ценностей момент г л у б о ч а й ш е й и з в р а щ е н н о с т и.

431. С о к р а т. Эта перемена вкуса в сторону диалектики является великим вопросительным знаком. Что собственно произошло? Сократ, мещанин с головы до ног, который способствовал укреплению этого вкуса, одержал в нем победу над более благородным вкусом, вкусом б л а г о р о д н ы х — чернь, при помощи диалектики, одержала победу. До Сократа диалектическая манера отвергалась во всяком хорошем обществе. Полагали, что она дискредитирует и предостерегали от нее юношество. К чему это щегольство аргументациями? Для чего собственно доказывать? Против чужих имелся авторитет. Приказывали – этого было достаточно. Между собою, inter pares51, имело значение происхождение, тот же авторитет, и, в конечном счете, “понимали друг друга”! Для диалектики не оставалось места. Открытое высказывание своих оснований также возбуждало недоверие. Во всех порядочных вещах их основания так резко не бросаются в глаза. Было что-то неприличное в этом раскрытии всей подноготной. То, что может быть “доказано”, небольшого стоит. Что диалектика возбуждает недоверие, что она мало убеждает – это, впрочем, чувствуют инстинктивно ораторы всех партий. Ничто так быстро не утрачивает своей силы, как диалектический эффект. Диалектика может годиться только в случаях н е о б х о д и м о й о б о р о н ы. Нужно очутиться в затруднительном положении, нужно стоять перед необходимость н а с и л ь с т в е н н о д о б и- в а т ь с я своего права – только тогда можно воспользоваться диалектикой. Евреи поэтому и были диалектиками. Рейнеке-Лис – тоже, Сократ – тоже. Дается в руки беспощадное орудие. Им можно тиранить. Дискредитируют тем, что побеждают. Предоставляют своей жертве доказывать, что она – не идиот. Делают людей злобными и беспомощными, а сами, в это время, остаются холодной торжествующей разумностью; о б е с с и л и в а ю т интеллект своего противника. Ирония диалектики – это форма плебейской мести: угнетенные проявляют свою жестокость в этих холодных ударах ножом силлогизма…

Платон, как человек с чрезмерно повышенной чувствительностью и мечтательностью, настолько поддался чарам понятия, что невольно чтил и боготворил понятие как какую-то идеальную форму. О п ь я н е н и е д и а — л е к т и к о й: как сознание, что при ее помощи получаешь некоторое господство над самим собой; как орудие воли к власти.

432. П р о б л е м а С о к р а т а. Две крайности: т р а г и ч е с к и й и с о к р а т о в с к и й образ мысли, если рассматривать их под углом зрения закона жизни.

Насколько сократовский образ мысли был явлением декаданса, настолько все-таки человек науки был еще крепок здоровьем и силен, если судить по общему его укладу, по его диалектике, деятельности и напряженному труду (здоровье п л е б е я, его злоба, его esprit frondeur52, его остроумие, его C a n a i l l e a u f o n d53, сдерживаемая уздой м у д р о с т и; “безобразен”).

П о в о р о т к б е з о б р а з и ю: самовысмеивание, диалектическая черствость, ум в качестве т и р а н а над “тираном” (инстинктом). Все у Сократа преувеличено, эксцентрично, карикатурно. Сократ — buffo54, одержимый инстинктами Вольтера. Он открывает новый вид с о с т я з а н и я; он первый учитель фехтования в знатных афинских кругах; он представитель одной только в ы с ш е й м у д р о с т и — он называет ее “добродетелью” (он угадал в ней с п а с е н и е; он не был по доброй воле м у д р ы м, это было de rigueur55 держать себя в руках, чтобы бороться при помощи доводов, а н е аффектов (хитрость Спинозы, — подавление аффектов-заблуждений)% он открыл, что можно изловить всякого, приведя его в состояние аффекта, что аффект протекает нелогически; упражняться в самоосмеянии, чтобы в корне убить чувство з л о п а м я т с т в а и м е с т и.

Я пытаюсь понять, из каких частных, идиосинкратических состояний могла быть выведена сократовская проблема, его уравнение: разум=добродетели=счастью. Этой нелепой теорией тождества он о к о л д о в а л античную философию, которая не могла уж больше выпутаться из этого состояния…

Абсолютное отсутствие объективных интересов – ненависть к научности, идиосинкразия – ощущать себя как проблему. Слуховые галлюцинации у Сократа: болезненный элемент. Заниматься моралью труднее всего там, где дух богат и независим. Каким образом Сократ стал м о н о м а н о м м о р а л и? “Практическая” философия всегда выступает вперед в затруднительных положениях. Если главный интерес составляют мораль и религия, то это признак тяжелого положения вещей.

433. Мудрость, ясность, твердость и логичность как оружие против н е — о б у з д а н н о с т и в л е ч е н и й. Последние должны быть опасны, угрожать гибелью, иначе какой смысл доразвить м у д р о с т ь до такой тирании. Из мудрости с д е л а т ь т и р а н а — н о в т а к о м с л у ч а е и влечения должны быть тиранами. Такова проблема. Она была очень своевременна тогда. Разум=добродетели=счастью.

Р е ш е н и е: греческие философы опираются на тот же факт внут ренних своих переживаний, как и Сократ: они на расстоянии пяти шагов от эксцесса, анархии, разнузданности – всего того, что характерно для человека декаданса. Для них он был врачом – логика как воля к мощи, к самоподчинению, к “счастью”. Необузданность и анархия инстинктов у Сократа суть с и м п т о м ы д е ка д а н с а. Точно так же, как и переизбыток логики и ясности разума. То и другое – отклонение от нормы, то и другие – факты одного и того же порядка.

К р и т и к а: Декаданс выдает себя этой преувеличенной заботой о “счастье” (т.е. спасении души; это – с о с т о я н и е, о п о з н а н н о е к а к с о с т о я н и е о п а с н о с т и). Фанатизм декаданса в погоне за счастьем служит показателем патологической подпочвы: то был вопрос жизни. Быть разумным и л и погибнуть – такая а л ь т е р н а т и в а стояла перед всеми ими, Морализм греческих философов показывает, что они чувствовали себя в о п а с н о с т и.

434. П о ч е м у в с е с в е л о с ь к к о м е д и а н т с т в у?

Рудиментарная психология, которая считалась только с с о з н а т е л ь — н ы м и моментами в человеке (как причинами), которая считала “сознательность” атрибутом души, которая за всяким действием искала воли (т.е. намерения), могла ограничить свою задачу ответом, во-первых, на вопрос: ч е г о х о ч е т ч е л о в е к? — с ч а с т ь я (нельзя было говорить “мощи”: это было бы б е з н р а в с т в е н н о); следовательно, во всяком действии человека заключено намерение достигнуть этим действием счапстья. Во-вторых, если на деле человек не достигает счастья, то где причина? В ошибочном выборе средств. К а к о е с р е д с т в о б е з о ш и б о ч н о в е д е т к с ч а с т ь ю? Ответ — д о б р о д е т е л ь. Почему добродетель? Потому что она – высшая разумность и потому что разумность не позволяет ошиби ться в выборе средств; добродетель в качестве р а з у м а есть путь к счастью. Диалектика есть постоянное ремесло добродетели, ибо она исключает всякое помрачение интеллекта, всякие аффекты.

В действительности человек ищет н е “счастья”. Удовольствие есть чувство мощи: исключите аффект, и вы исключаете те состояния, которые приносят с собой высшее чувство мощ и, следовательно, наслаждения. Высшая разумность – это холодное трезвое состояние, далекое от того, чтобы приносить с собой то чувство счастья, котиорое связано со всякого рода о п ь я н е н и е м.

Древние философы боролись против всего того, что опьяняет, что исключает абсолютную холодность и беспристрастность сознания… Они были последовательны, исходя из своей ложной предпосылки, что она – необходимое условие совершенства, между тем как справедливо как раз обратное.

Поскольку действуют воля и сознательность, постольку ни в каком деле не может быть совершенства. Древние философы были в е л и ч а й ш и м и к р о п а т е л я м и в д е л е п р а к т и к и, ибо они сами теоретически обрекли себя на к р о п а н ь е… На практике все это кончалось комедиантством), и кто об этом догадывался (как, например, Пиррон), заключал, как и все и каждый, а именно, что в волптросах добра и справедливости “маленькие люди” стоят выше философов.

Все более глубокие натуры древности питали отвращение к ф и л о с о — ф а м и д о б р о д е т е л и. На них смотрели как на спорщиков и комедиантов. (Мнение о П л а т о н е как Э п и к у р а, так и П и р р о н а).

В ы в о д: в практике жизни, в терпении, добре и взаимной предупредительности маленькие люди стоят выше философов. Приблизительно таково же мнение Достоевского или Толстого о мужиках их родины: в своей практической жизни они более философы, они проявляют больше мужества в своем преодолении необходимости…

435. К к р и т и к е ф и л о с о ф а. Самообман философов и моралистов, будто они не заражены декадансом потому, что борются против него. Это не зависит от их воли, и сколько бы ни отпирались, впоследствии все же обнаруживается, что они были самыми сильными двигателями декаданса.

Возьмем философов Греции, например, Платона. Он о т в л е к инстинкты от полиса, от состязания, от военной доблести, от искусства и красоты, от мистерии, веры в традицию и предков… Он был обольстителем nobles56, его самого обольстил roturier57 Сократ… Он отрицал все предпосылки “благородных греков” старого закала, ввел диалектику в повседневный обиход, вступал в заговоры с тиранами, вел политику будущего и дал образец совершеннейшего о т к л о н е н и я и н с т и н к т о в о т с т а р о г о. Он глубок и страстен во всем а н т и эллинском…

Они олицетворяют собой, один за другим, т и п и ч н ы е формы декаданса, эти великие философы: морально-религиозную идиосинкразию, анархизм, нигилизм, индифферентность, цинизм, ожесточение, гедонизм, реакционность.

Вопросы о “счастье”, “добродетели”, “спасении души” являются показателем ф и з и о л о г и ч е с к о й п р о т и в о р е ч и в о с т и этих натур упадка; их инстинктам не хватает у с т о я, известного к у д а?

436. Насколько диалектика и вера в разум основаны еще на м о р а л ь — н ы х предрассудках? У Платона мы, в качестве бывших обитателей некоторого интеллигибельного мира добра, сохраняем еще заветы той поры; божественная диалектика, выросшая из добра, ведет ко всему доброму (следовательно, как бы “назад”). Ведь и Декарт представлял себе, что в основном христиански-этическом воззрении, опирающемся на веру в д о б р о – г о Бога, как творца вещей, нелживость Бога сама является п о р у к о й наших чувств, разума, какое имели бы мы право доверять бытию! Что мышление служит мерой действительности, что то, что не может быть мыслимым, не существует – такое воззрение является грубым non plus ultra58 моральной доверчивости (к изначальному принципу истины, лежащему в основе всех вещей), нелепым по своей сущности утверждением, которому наш опыт противоречит на каждом шагу. Мы вообще не можем вовсе мыслить ничего так, как оно существует.

437. Настоящие г р е ч е с к и е ф и л о с о ф ы — это предшественники Сократа (с Сократом кое-что меняется0. Все это знатные особы, сторонившиеся народа и общественной нравственности, много странствовавшие, строгие, вплоть до угрюмости, с медленным взором, не чуждые государственным делам и дипломатии. Они предвосхищают у мудрецов все великие концепции вещей; они сами представляют собой такую концепцию, систематизируют себя. Ничто не дает лучшего представления о высоте греческого духа, как это внезапное богатство типов, как это непроизвольно достигнутое совершенство в деле выработки великих возможностей философского идеала. Я вижу только еще одну оригинальную фигуру среди позднейших философов – мыслителя запоздалого, но по необходимости пришедшего последним – нигилиста П и р – р о н а: его инстинкт был в р а ж д е б е н тому, что выплыло на поверхность, — сократовцам, Платону, артистическому оптимизму Гераклита (Пиррон через Протагора восходит к Демокриту…).

М у д р а я усталость: Пиррон. Жить среди низших, быть низшим. Без гордыни. Жить просто; чтить и верить в то, во что все веруют. Остерегаться науки и духа и всего того, что п р е д р а с п о л а г а е т к ч в а н с т в у… Быть простым, неописуемо терпеливым, беспечальным и кротким, отличаться апатией, еще более, прострацией. Явившийся среди шума школ буддист Греции, опоздалый, усталый, с протестом усталого против рвения диалектиков, с безверием усталого в важность всех вещей. Он видел А л е к с а н д р а, он видел и н д и й с к и х к а ю щ и х с я. На таких запоздалых и утонченных действует обольстительно все низкое, бедное, даже идиотское. Это наркотизирует, это выпрямляет (Паскаль). С другой стороны, они в этой сутолоке и близости с к е м попало ощущают какую-то теплоту. Они нуждаются в теплоте, эти усталые… П р е о д о л е т ь противоречие; не нужно состязания; не нужно стремления отличиться; отрицать г р е ч е с к и е инстинкты (Пиррон жил со своей сестрой, которая была павивальной бабкой). Облечь мудрость в плащ бедности и нищеты, дабы она не выделила более человека, исполнять самые низкие обязанности – отправляться на базар продавать поросят… Сладость; ясность; безразличие; никаких добродетелей, требующих жестов. Нивелирование себя также и в добродетели: предельное бесстрастие.

Пиррон, а с ним Эпикур, являются выразителями двух форм греческого декаданса. Их роднила ненависть к диалектике и всяким а к т е р с к и м добродетелям – то и другое вместе звалось тогда философией. Намеренно ни во что не ставили то, что любили, выбирая для таких вещей самые обычные и даже презрительные названия, изображая собой состояние, когда человек чувствует себя ни больным, ни здоровым, ни живым, ни мертвым… Эпикур наивнее, более идиллик, благодарнее. Пиррон опытнее, зрелее, нигилистичнее… Его жизнь была протестом против великого у ч е н и я т о ж д е с т в а (С ч а с т ь е = д о б р о д е т е л ь = п о з н а н и е). Подлинная жизнь вырабатывается не наукой, мудрость не делает “мудрым”… Подлинная жизнь не хочет счастья, не принимает счастье в соображение…

438. Борьба, предпринятая Эпикуром против “старой веры” была, строго говоря, борьбой против п р е д ш е с т в о в а в ш е г о христианства, борьбой против уже помраченного, омарализованного, проквашенного чувством вины, обветшалого и больного древнего мира.

Не “испорченность нравов” древности, но как раз о м о р а л и з и р о в а н и е ее было единственной предпосылкой победы христианства над древним миром. Нравственный фанатизм (короче, Платон) разрушил язычество, переоценив его ценности и отравив его невинность. Мы должны же наконец понять, что разрушенное стояло в ы ш е того, что победило! Христианство возникло из психологической извращенности, могло пустить корни лишь на испорченной почве.

439. Н а у ч н о с т ь — к а к д р е с с и р о в к а и л и к а к и н- с т и н к т? Я вижу в греческих философах д е г р а д а ц и ю и н с т и н к т о в. Иначе они не могли бы заблуждаться до такой степени, оценивая состояния с о з н а т е л ь н о с т и — как в ы с ш е е состояние. И н т е н с и в н о с т ь с о з н а н и я стоит в о б р а т н о м отношении к легкости и быстроте церебральной передачи. Там господствовало о б р а т н о е м н е н и е об инстинктах, что всегда является признаком о с л а б л е н и я инстинктов.

Действительно, ж и з н ь п о л н е е там, где она менее всего сознательна (т.е. где не выступают ее логика, доводы, средства, намерение, ее п о л е з н о с т ь). Возврат к фактическому bon sens59 к bon homme60, к “маленьким людям” всех родов. С п р а в е д л и в о с т ь и м у д р о с т ь, н а- к о п л е н н ы е в течение поколений, не сознающие своих принципов, обнаруживающие даже некоторый страх перед принципами. Требовать р е з о- н и р у ю щ е й д о б р о д е т е л и — не резонно… Философ компрометирует себя подобным требованием.

440. Если, благодаря упражнению, в течение целого ряда поколений мораль как бы накопилась, а следовательно, накоплялась и утонченность, предусмотрительность, храбрость, добросовестность, то вся совокупная сила этой накопленной добродетели излучается также и в ту сферу, в которой справедливость реже всего проявляется — в м ы с л и. При всяком процессе сознания испытывается некоторое стеснение организма; нужно испробовать что-то новое, ни что в достаточной мере не подготовлено к этому, является чувство затруднения, напряженности, повышенная раздражимость – все это и есть осознание… Гений заложен в инстинкт, точно так же, как и доброта. Действуешь только тогда совершенно, когда действуешь инстинктивно. Также и с моральной точки зрения, всякое мышление, протекающее сознательно, есть лишь некоторое нащупывание почвы, чаще всего нечто обратное морали. Научная честность служит вывеской, когда мыслитель начинает резонировать. Можно сделать опыт, взвесить мудрейших на чувствительнейших весах, заставив их высказсостязания; не нужно высказываться о морали…

Одно можно доказать – это то, что всякое мышление, протекающее с о з- н а т е л ь н о, соответствует и гораздо более низкой ступени морали, чем мышление того же человека, поскольку оно управляется и н с т и н к т а м и.

441. Борьба против Сократа, Платона, против всех сократовских школ имеет в своей основе глубокое инстинктивное сознание, что человека нельзя сделать л у ч ш и м, внушая ему, что добродетель есть нечто, подлежащее доказательству и требующее обоснования… В конце концов у них все сводится к ничтожному факту, что инстинкт борьбы вынудил всех этих прирожденных диалектиков прославить свою л и ч н у ю с к л о н н о с т ь, как н а и в ы с — ш е е ее с в о й с т в о, а прочие достоинства считать обусловленными ею. А н т и н а у ч н ы й дух всей этой “философии”: она с т р е м и т с я о с т а — в а т ь с я в о ч т о б ы т о н и с т а л о п р а в о й.

442. Это показательно. В начальном периоде греческой философии мы наталкиваемся на борьбу против науки при помощи некоторой теории познания, или скепсиса – и ради чего? Все в интересах м о р а л и… (Ненависть к физикам и врачам). Сократ, Аристипп, мегарийцы, циники, Эпикур, Пиррон, это – генеральный штурм познания во имя м о р а л и (ненависть также и к диалектике). Проблема: они приближаются к софистам, чтобы отделаться от науки. С другой стороны, все физики настолько порабощены, что принимают в основы своего учения схему истины, истинного бытия, например: атом, четыре элемента (п р и з н а н и е принципа постепенного нарастания сущего ради объяснения множественности и изменчивости). Учат презрению к объективности интереса: возврат к практическому интересу, личной полезности всякого познания…

Борьба против науки направлена против: 1) ее пафоса (объективности), 2) ее средств (т.е. против ее полезности), 3) ее результатов (как имеющих детский характер).

Эта же борьба позже еще раз предпринята была ц е р к о в ь ю во имя благочестия, церковь унаследовала от древности весь ее арсенал. Теория познания играет здесь такую же роль, как у Канта, как у индусских философов… Не желают никаких стеснений – желают, чтобы руки были развязаны для отыскания своего “пути”.

Против чего, собственно, они борются? Против обязательности, закономерности, необходимости идти рука об руку – они, повидимому, называют это с в о б о д о й.

В этом находит свое выражение декаданс. Инстинкт солидарности настолько выродился, что солидарность ощущают как т и р а н и ю. Они не хотят никакого авторитета, никакой солидарности, никакого включения в строй с его неблагородной медленностью движений. Им ненавистен поступательный ход науки, им ненавистно нежелание прибыть к цели, выдержка, личный индифферентизм человека науки.

443. Мораль, в своей основе, в р а ж д е б н а науке: уже Сократ так настроен, и именно потому, что наука придает важное значение таким предметам, которые с “добром” и “злом” не имеют ничего общего и, следовательно, у м е н ь ш а ю т з н а ч и т е л ь н о с т ь чувства “добра” и “зла”. Ведь мораль хочет, чтобы к ее услугам был весь человек и все его силы. Ей кажется расточительностью со стороны того, кто для расточительности н е- д о с т а т о ч н о б о г а т, если он серьезно отдается растениям и звездам. Поэтому с тех пор, как Сократ занес в науку болезнь морализированья, научность в Греции быстро пошла под гору. Никто уже больше не поднимался на ту высоту, которой достигла мысль Демокрита, Гиппократа и Фукидида.

444. Проблема ф и л о с о ф а и у ч е н о г о. Влияние возраста; привычки, действующие на психику угнетающе (домоседство a la Кант; переутомление; недостаточное питание мозга; чтение). Существеннее: не проявляется ли уже с и м п т о м декаданса в самой склонности к такой в с е – о б щ н о с т и; о б ъ е к т и в н о с т ь, к а к д и с г р е г а ц и я в о л и (у м е — н и е о с т а в а т ь с я в д а л и…). Это предполагает безразличие по отношению к сильным влечениям (своего рода изоляция, исключительное положение, борьба с нормальными влечениями).

Типичен разрыв с р о д и н о й, стремление все в более широкие круги, растущий экзотизм, онемение старых императивов, в особеноности этот постоянный вопрос “куда?” (“счастье”) служит признаком р а з р ы в а с организационными формами перелома.

Возникает вопрос, представляет ли у ч е н ы й в большей мере симптом декаданса, чем философ? К а к ц е л о е, он не обособлен, только ч а с т ь его исключительно посвящена познанию, вышколена для определенного угла зрения. Ему нужны, для его дела, в с е добродетели сильной, здоровой расы, большая строгость, мужество, мудрость. Он скорее симптом высокой многосторонности культуры, чем ее усталости. Ученый декаданса – п л о х о й у ченый. Между тем как философ декаданса, по крайней мере до сих пор, слыл за типичного философа.

445. Ничто так редко не встречается в среде философов как и н т е л — л е к т у а л ь н а я д о б р о с о в е с т н о с т ь. Возможно, что они утверждают как раз противоположное; вероят но они даже и убеждены в этом, но все их ремесло обязывает их признавать только некоторые определенные истины. Они знают, ч т о и м н у ж н о доказать. Они, пожалуй, и видят признак того, что они философы, в том, что сходятся относительно этих “истин”. Таковы, например, моральные истины. Но вера в мораль еще не доказательство морали. Бывают случаи – и философы представляют именно такой случай – когда подобная вера просто б е з н р а в с т в е н н а.

446. В чем же п р о я в л я е т с я о т с т а л о с т ь ф и л о с о ф а? В том, что он принимает с в о и л и ч н ы е качества за необходимые и за единственно ведущие к достижению “высшего блага” (например, диалектика Платона). В том, что он располагает всякого рода людей по л е с т н и ц е с т е- п е н е й, постепенно возвышающихся до е г о с о б с т в е н н о г о типа, который он считает высшим. Что он считает маловажным то, что ценится другими, что роет пропасть между высшими ж р е ч е с к и м и ценностями и ценностями с в е т с к и м и. Что он з н а е т, что такое истина, что такое Бог, что такое цель, что такое путь… Типичный философ здесь является абсолютным догматиком. Если он чувствует п о т р е б н о с т ь в скепсисе, то лишь для того, чтобы приобрести право в с а м о м г л а в н о м д л я с е б я — говорить как догматик.

447. Философ в борьбе со своими с о п е р н и к а м и, например, с наукой: тут он становится скептиком; тут он оставляет за собой право на такую ф о р м у п о з н а н и я, которая, по его мнению, недоступна ученому. Тут он идет со жрецом рука об руку, чтобы не возбуди ть подозрения в атеизме, материализме. Всякое нападение на себя он считает нападением на мораль, на добродетель, религию и порядок. Он умеет дискредитировать своих противников как “соблазнитиелей” и “людей, ведущих подкопы”, здесь он идет рука об руку с властью.

Философ в борьбе с другими философами: он старается вынудить их проявить себя в качестве анархистов, безбожников, противников авторитета. In summa: поскольку он б о р е т с я, он борется во всем как жрец, как каста жрецов.

3. Истина и ложь философов

448. Философия, определяемая Кантом как “н а у к а о г р а н и ц а х р а з у м а”!!

449. Философия есть искусство находить истину – так учит Аристотель. П р о т и в э т о г о восстают эпикурейцы, использовавшие для своих целей с е н с у а л и с т и ч е с к у ю гносеологию Аристотеля; они относятся весьма иронически и отрицательно к поискам истины; “философия как искусство ж и з н и”.

450. Т р и в е л и к и е н а и в н о с т и:

Познание как путь к счастью (как будто…),

как путь к добродетели (как будто…),

как путь к “отрицанию жизни”, поскольку оно есть путь к разочарованию (как будто…).

451. Как будто существует “истина”, к которой можно было бы так или иначе п р и б л и з и т ь с я!

452. Заблуждение и незнание пагубны. Утверждение, что и с т и н а д о- с т и г н у т а и что с незнанием и заблуждением покончено – это одно из величайших заблуждений, какие только могут быть. Допустим, что этому поверили, тогда тем самым была парализована воля к изысканию, исследованию, осторожности, испытанию. Сама эта воля может казаться кощунством, именно как с о м н е н и е в истине…

“Истина”, следовательно, пагубнее заблуждения и незнеания, потому что сковывает силы, направленные на просвещение и познание.

А тут еще аффект л е н и становится на сторону “истины” (“Мышление – это страдание, несчастье”!); равным образом порядок, норма, счастье обладания, гордыня мудрости – в с е с у е т н о е. In summa: удобнее п о в и — н о в а т ь с я, чем и с с л е д о в а т ь; гораздо приятнее думать: “я обладаю истиной, — чем видеть вокруг себя один мрак. Прежде всего это успокаивает, дает надежду, облегчает жизнь, это “улучшает” характер, поскольку у м е н ь — ш а е т с я н е д о в е р и е. “Душевный покой”, “безмятежная совесть” – все это изобретения, возможные только при условии, что и с т и н а с у щ е с т в у- е т. “По плодам их познаете их”… “Истина” – есть истина, ибо она делает людей л у ч ш и м и… И далее в том же духе – все доброе, успешное заносится на счет истины.

Это служит п о к а з а т е л е м с и л ы — счастье, довольство, общее и частное благосостояние принимается как результат в е р ы в м о р а л ь… Напротив н е у д а ч н ы й исход нужно приписывать н е д о с т а т к у веры.

453. Причины заблуждения кроются одинаково как в д о б р о й в о л е человека, так и в дурной. Он в сотне случаев закрывает глаза на действительность, он фальсифицирует ее, чтобы не страдать от своей доброй или дурной воли. Например, или судьбы человека направляются Богом, или жалкий жребий его находит свое объяснение в том, что это ниспослано и предопределено ради спасения души; такой недостаток “филологии”, который для более тонкого интеллекта кажется некоторой неопрятностью мышления, фальшью, в общем есть результат влияния д о б р о й в о л и. Добрая воля, “благородные чувства”, “возвышенные состояния” в отношении употребляемых ими средств являются такими же фальшивомонетчиками и обманщиками, как и отвергаемые во имя морали и считающиеся эгоистическими аффекты любви, ненависти и мести.

Ошибки – вот что человечеству обошлось дороже всего, и, в общем, ошибки, проистекавшие из “доброй воли”, оказались более всего вредными. Заблуждение, которое делает счастливым, пагубнее, чем то, которое непосредственно вызывает дурные последствия. Последнее изощряет, делает недоверчивым, очищает разум; первое – усыпляет…

Прекрасные чувства, возвышенные порывы принадлежат, говоря физиологически, к наркотическим средствам. Злоупотребление ими ведет к тому же результату, как злоупотребление каким-либо другим опиумом – к н е – р в н о й с л а б о с т и…

454. Заблуждение – самая дорогая роскошь, какую человек может себе позволить; но когда заблуждение является, к тому же, еще и физиологическим заблуждением, то оно становится опасным для жизни. Что же, следовательно, дороже всего обошлось человечеству, за что больше всего оно расплачивалось? За свои “истины”, потому что все они в то же время были заблуждениями in physiologicis61..

455. Психологические с м е ш е н и я — п о т р е б н о с т ь в в е р е смешивается с “волей к истине” (как, например, у Карлейля). Но точно так же смешивают п о т р е б н о с т ь б е з в е р и я с “волей к истине” (потребность разделаться с верой может вытекать из сотни побуждений – оказаться правым в опоре с каким-нибудь “верующим”). Ч т о в д о х н о в л я е т с к е п т и к о в? Н е н а в и с т ь к догматикам – или потребность в покое, усталость, как у Пиррона.

В ы г о д ы, которых ожидали от истины, были выгодами, вытекающими из веры в нее. Ибо взятая с а м а в с е б е истина могла быть весьма мучительной, вредной, роковой. С другой стороны нападали на “истину”, когда ждали от победы над ней известных выгод, например, свободы от господствующих властей.

Методику истины выводили не из мотивов истины, а из м о т и в о в в л а с т и, в с т р е м л е н и и к п р е в о с х о д с т в у.

Ч е м д о к а з у е т с я истина? Чувством повышенной власти, полезностью, неизбежностью, о д н и м с л о в о м, в ы г о д а м и, (т.е. предпосылками о том, какова д о л ж н а быть истина, чтобы она пользовалась нашим признанием). Но это – предрассудок, признак того, что речь идет вовсе не об и с т и н е.

Какое значение имеет, например, “воля к истине” у Гонкуров? У н а т у- р а л и с т о в? Критика “объективности”.

Для ч е г о познавать, не лучше ли заблуждаться?.. Желали всегда веры, а не истины. Вера создается при помощи совершенно иных, п р о т и в о п о — л о ж н ы х средств, нежели методика исследования, п е р в а я даже исключает п о с л е д н ю ю.

456. Наличность известной степени веры является, в наших глазах, теперь д о в о д о м п р о т и в т о г о, во что веруешь – еще б о л е е для знака вопроса относительно душевного здоровья верующего.

457. М у ч е н и к и. Для преодоления всего того, что зиждется на благоговении, требуется со стороны нападающего дерзновенный, отчаянный, даже бесстыдный образ мысли… Если же принять еще во внимание, что человечество в течение тысячелетий освящало только заблуждения в качестве истин, что всякую критику первых клеймили как признак дурьного образа мысли, то приходится с сожалением признать, что нужна была изрядная доза и м м о р а л ь н о с т и, чтобы взять на себя инициативу нападения, то есть р а- з у м е н и я… Да простится этим имморалистам, что они разыгрывали из себя “мучеников истины”. Истина в том, что ими руководило не влечение к истине, но инстинкт разрушения, дерзновенный скепсис, страсть к приключениям – вот из каких влечений вытекало их отрицание. В других случаях личная ненависть увлекала их в сферу проблем. Они ополчались против проблем, чтобы одержать верх над лицами. Но прежде всего научно-полезной стала месть, месть угнетенных, то есть тех, которые г о с п о д с т в у ю щ е й истиной были отнесены в сторону и даже угнетены.

Истина, я хочу сказать – научная методика, была усвоена и двинута вперед теми, которые угадали в ней средство борьбы, орудие и с т р е б л е н и я Но чтобы придать своим нападениям благовидный характер, они пускают в ход аппарат, заимствованный у тех, на кого они нападали. Они афишируют понятие “истины”, придавая ей столь же абсолютное значение, как и их противники. Они становятся фанатиками или, по крайней мере, принимают соответственную позу, ибо всякой другой позе не придавалось серьезного значения. Все прочее довершает уже преследование, страстность, шаткое положение преследуемого. Ненавитсть росла и обусловила невозможность удержаться на почве науки. Они все в конце концов стремились одержать верх таким же нелепым способом, как и их противники… Слова – “убеждение”, “вера”, гордость мученичества, все это – состояния, неблагоприятные познанию. Противники истины в конце концов усвоили сами, в своем решении вопроса об истине, субъективную манеру во всем ее объеме, с ее позировкой, жертвами, ироническими решениями, то есть п р о д л и л и г о с п о д с т в о антинаучных методов. Как мученики, они комптрометировали свое собственное дело.

458. О п а с н о е р а з г р а н и ч е н и е т е о р е т и ч е с к о г о” и “п р а к т и ч е с к о г о”, — например, у Канта, а также у древних. Они делают вид, словно чистый дух ставит перед ними проблему познания и метафизики, они делают вид, словно к практике прилагаются свои оценки, независимые от ответа, даваемого теорией.

Против первого утверждения выдвигаю я мою п с и х о л о г и ю ф и — л о с о ф о в: их отвлеченнейшие соображения и их “духовность” являются все-таки только последним бледным отпечатком некоторого физиологического факта; здесь абсолютно отсутствует свободная воля, все – инстинкт, все заранее направлено по определенному пути…

Относительно второго я ставлю следующий воптрос: для того, чтобы правильно действовать, знаем ли мы какой-либо другой метод, кроме правильного мышления? Последнее е с т ь уже действие, а первое предполагает мышление. Имеем ли мы возможность судить о ценности известного образа жизни каким-либо иным способом, чем мы судим о ценности теории, т.е. при помощи индукции, сравнения?.. Наивные люди верят, что тут дело обстоит для нас лучше, что в этом случае мы знаем, что такое “добро”. Философы вторят этому. Мы приходим к заключению, что здесь налицо только вера и ни чего больше…

“Нужно действовать, с л е д о в а т е л ь н о, нужна руководящая нить” –говорили сами древние скептики. Н а с т о я т е л ь н а я н е о б х о д и м о с т ь в том или ином решении берется как аргумент для признания здесь чего-либо истинным.

“Не надо действовать” – говорили их более последовательные братья-буддисты, и изобрели руководящую ни ть, указующую, как избавиться от действия…

Ввести себя в норму, жить как живет “п р о с т о й с м е р т н ы й”, считать справедливым и хорошим то, что он считает справедливым – это будет п о д ч и н е не и е м с т а д н ы м и н с т и н к т а м. Нужно дойти в своей отваге и строгости до того, чтобы ощущать такое подчинение как позор. Не мерить двойной мерой!.. Не отделять теории от практики!..

459. Ничто из того, что когда-то сходило за истину, не есть истина. Все, что некогда презирали как нечто нечестивое, запретное, презренное, пагубное – все эти цветы растут теперь на прелестных тропинках истины.

Вся эта старая мораль уже не касается нас больше. Здесь нет ни одного понятия, которого заслуживало бы еще нашего уважения. Мы пережили все эти понятия, мы уже не так грубы и наивны, чтобы давать себя таким путем ввести в обман. Говоря более любезно, мы слишком добродетельны для этого… И если истина в старом смысле потому только и была “истиной”, что старая мораль говорила ей “да”, м о г л а говорить ей “да”, то из этого следует, что нам вообще не нужна более никакая истина старого времени… Нашим к р и т е- р и е м истины ни в каком случае не является моральность. Мы о п р о в е р — г а е м какое-либо ее утверждение, джоказывая его зависимость от морали или что оно внушено благородными чувствами.

460. Все эти ценности эмпиричны и условны. Но тот, кто в них верит, кто их чтит, не ж е л а е т признавать за ними этого их характера. Философы все верят в эти ценности, и одна из форм их почитания выразилась в старании сделать их и с т и н а м и apriori62… Фальсифицирующий характер этого б л а- г о г о в е н и я.

Благоговение есть высокая птроба интеллектуальной д о б р о с о в е с т- н о с т и. Но во всей истории философии н е л ь з я н а й т и никакой интеллектуальной добросовестности, а только “любовь к добру”…

Абсолютный н е д о с т а т о к м е т о д а для проверки ценности этих ценностей. В о – в т о р ы х: нежелание проверки этих ценностей и вообще условного их понимания. Когда дело шло о моральных ценностях, все а н т и — н а у ч н ы е и н с т и н к т ы соединились в целях и с к л ю ч е н и я научности…

4. Заключительные размышления к критике философии

461. П о ч е м у ф и л о с о ф ы — к л е в е т н и к и? Коварная и слепая ненависть философов к внешним ч у в с т в а м. Сколько п л е б е й с т в а и м е щ а н с т в а во всей этой ненависти!

Народ всегда считает известное злоупотребление, имевшее для него дурные последствия, д о в о д о м против того, что было предметом злоупотребления. Совершеноно также аргументируют и все мятежные движения, направленные против принци пов как в политике, таке и в хозяйстве, в молчаливом предположении, что данный abusus63 необходимо присущ принципу.

Это – г р у с т н а я и с т о р и я: человек ищет принципа, на основании которого он мог бы презирать человека; он изобретает новый мир, чтобы иметь возщможность оклеветать и очерни ть этот мир. В действительности же он каждый раз хватается за ничто и создает из этого ни что “Бога”, “истину”, и во всяком случае судью и карателя э т о г о бытия.

Если угодно найти подтверждение тому, насколько глубоко и сильно жаждут удовлетворения чисто в а р в а р с к и е потребности человека даже в прирученном “цивилизованном” его состоянии, то стоит лишь обозреть “лейтмотивы” всего философского развития: тут какая-то месть по отношению к действительности, коварьно-злобное разрушение мира оценок, в котором человек живет, н е у д о в л е т в о р е н н о с т ь души, для которой прирученное состояние – пытка и которая находит сладострастное наслаждение в болезненном расторжении всех связывающих ее уз.

История философии – это с к р ы т а я я р о с т ь против основных предпосылок жизни, против чувств, ценности жизни, против всего, что становится на сторону жизни. Философы никогда не останавливались перед утверждением какого-либо мира, раз только этот мир противоречит даноному миру и дает указания для осуждения этого мира. То была до сих пор в е л и — к а я ш к о л а к л е в е т ы, и она так сильно импонировала, что и теперь еще наша наука, выдающая себя за заступницу жизни, п р и н и м а е т основное положение этой клеветы и рассматривает этот мир как что-то кажущееся, эту цепь причин как нечто исключительно феноменальное. Ч т о, собственно, нанавидят здесь?

Я боюсь, что постоянная Ц и р ц е я ф и л о с о в о в — мораль, сыграла с ними эту злую шутку и обрекла вечно оставаться клеветниками… Они верили в моральные “истины”, в них они всегда находили высшие ценности – что же им оставалось более, как только по мере того как они постигли бытие в той же мере говорить ему “нет”?.. Ибо это существование н е м о р а л ь н о е… И эта жизнь покоится на неморальных предпосылках; и всякая мораль о т р и ц а е т жизнь.

Упраздним же этот “истинный мир”, а чтобы иметь возможность сделать это, мы должны упразднить прежние высшие ценности, мораль… Достаточно доказать, что и мораль н е м о р а л ь н а в том именно смысле, в каком до сих пор осуждалось все неморальное. Если, таким образом, тирания прежних ценностей будет сломлена, если будет упразднен и “истинный мир”, то сам собой возникнет н о в ы й с т р о й ц е н н о с т е й.

Видимый мир и и з м ы ш л е н н ы й мир — вот в чем противоречие. Последний до сих пор назывался “истинным миром”, “истиной”, “божеством”. Е г о нам следует упразднить.

Л о г и к а м о е й к о н ц е п ц и и:

1) М о р а л ь к а к в ы с ш а я ц е н н о с т ь (госпожа над в с е м и фазами философии, даже скептической). Р е з у л ь т а т: этот мир никуда не годен. Он не есть “истинный мир”.

2) Что определяет в этом случае высшую ценность? Что собственно птредставляет мораль? – Инстинкт декаданса; здесь истомленные и обойденные м с т я т этим способом за себя. И с т о р и ч е с к и й довод: философы постоянно были декадентами… на службе н и г и л и с т и ч е с к и х религий.

3) Инстинкт декаданса, выступающий как в о л я к в л а с т и. Доказательство: абсолютная н е м о р а л ь н о с т ь средств на протяжении всей истории морали.

Общий вывод – прежние высшие ценности суть частный случай воли к власти, сама мораль есть частный случай неморальности.

462. П р и н ц и п и а л ь н ы е н о в о в в е д е н и я. На место “моральных ценностей” – исключительно н а т у р а л и с т и ч е с к и е ц е н – н о с т и. Натурализация морали.

Вместо “социологии” – учение о ф о р м а х и о б р а з а х г о с п о д – с т в а.

Вместо “общества” – к у л ь т у р н ы й к о м п л е к с — как предмет м о е г о главного интереса (как бы некоторое целое, соотносительное в своих частях).

Вместо “теории познания” — п е р с п е к т и в н о е у ч е н и е о б а ф- ф е к т а х (для чего необходима иерархия аффектов: п р е о б р а з о в а н н ы е аффекты, их в ы с ш и й п о р я д о к, их “д у х о в н о с т ь”).

Вместо “метафизики” и религии – у ч е н и е о в е ч н о м в о з в р а — щ е н и и (в качестве средства воспитания и отбора).

463. Мои предтечи – Шопенгауэр: поскольку я углубил пессимизм и лишь путем установления его крайней противоположности прочувствовал его до конца.

Затем – высшие европейцы, предвестники в е л и к о й п о л и т и к и.

Затем – греки и их возникновение.

464. Я назвал моих бессознательных сотрудников и предтеч. Но где должен я, с некоторой надеждой на успех, искать философов в моем вкусе или, по крайней мере, п о д о б не у ю м о е й п о т р е б н о с т ь в н о в ы х ф и л о с о ф а х? Только там, где господствует а р и с т о к р а т и ч е с к и й образ мысли, т.е. такой образ мысли, который верит в рабство и различные степени зависимости как в основное условие высшей культуры; там, где господствует т в о р ч е с к и й образ мысли, который ставит миру в качестве цели не счастье покоя, не “субботу суббот”, который даже мир чтит лишь как средство к новый войнам; образ мысли, который предписывает законы грядущему, который во имя грядущего жестоко, тиранически обращается с самим собой и со всем современным; незнающий колебаний, “неморальный” образ мысли, который стремится воспит ать и взрасти ть как хорошие, так и дурные свойства человека, ибо он верит в свою мощь, верит, что она сумеет поставить и те и другие на надлежащее место – на место, где они будут равно нужны друг другу. Но тот, кто теперь ищет философов в этом смысле, какие виды может он иметь, найти то, что ищет? Не очевидно ли, что в этих поисках он, вооружившись даже наилучшим диогеновским фонарем, понапрасну будет блуждать день и ночь? Наш век есть век о б р а т н ы ъ инстинктов. Он хочет, прежде всего и раньше всего, удобства; во-вторых, он хочет гласности и большого театрального шума, того оглушительного барабанного боя, который соответствует его базарным вкусам; он хочет, в-третьих, чтобы каждый с глубокой покорностью лежал на брюхе перед величайшей ложью, которая называется равенством людей и уважал только у р а в н и в а ю щ и е и н и — в е л и р у ю щ и е добродетели. Но тем самым он в корне враждебен возникновению философа, как я его понимаю, хотя бы в птростоте сердечной он и полагал, что способствует появлению такового. Действительно, весь мир плачется теперь по поводу того, как плохо приходилось п р е ж д е философам, поставленным между костром, дурной совестью и притязательной мудростью отцов церкви. На самом же деле, как раз тут-то и были даны сравнитиельно более б л а г о п р и я т н ы е условия для развития могучего, широкого, хитрого, дерзновенно-отважного духа, чем условия современности. В настоящее время имеются сравнительно более благоприятные условия для зарождения другого духа, духа демагогии, духа театральности, а может быть также и духа бобров и муравьев, живущего в ученом, но зато тем хуже обстоит дело по отношению к высшим художникам: не погибают ли они почти все благодаря отсутствию внутренней дисциплины? Извне они больше не испытывают тирании абсолютных скрижалей ценностей, установленных церковью или двором: и вот они не умеют более воспитывать в себе “своего внутреннего тирана” – своей в о л и. И то, что можно сказать о художниках, можно в еще более высоком и роковом смысле сказать о философах. Где же теперь свободные духом? Покажите мне в наши дни свободного духом!

465. Под “с в о б о д о й д у х а” я понимаю нечто весьма определенное: в сто раз превосходить философов и других учеников “истины” в ст рогости к самому себе, в честности и мужественности, в безусловной воле говорить “нет” там, где это “нет” опасно. Я отношусь к бывшим доселе философам, как к п р е з р е н н ы м Libertins64, нарядившимся в капюшон женщины – “истины”.

СНОСКИ
Могущество посрамить происхождения. (Прим.ред.).
Римской империи.
Сограждан.
Генри Фред. Приятель.
Между парами. (лат.)
Бездействие, лень (лат.).
Итог (лат.).
Верховным, суверенным (фр.).
Первопричина (лат.).
В итоге (лат.).
Добродетель (итал.).
Ничего удивительного (лат.).
Чистый, без примести, не обработанный, незрелый, во всей своей силе, во всей своей резкости (фр.).
Бытие.
Дело.
Под видом добра.
Любовной страсти (фр.).
Симпатических нервов.
Воспрещенное (Прим.ред.).
Добродетель (итал.).
Отдельно.
Бог близорук! (лат.).
Добродетель (лат.).
Крупинка соли (лат.).
Вид.
Божество.
В итоге.
Идея фикс, навязчивая идея.
В итоге.
Свободомыслящего (фр.).
Первое движение (лат.), толчок, первооснова.
В психологии.
В итоге.
“Я” и “второе “Я”.
Всеобщее избирательное право (фр.).
Обыватель (фр.). Между равными.
И не далее, т.е. предел.
В делах нравственных.
Мимолет ной (лат.).
Душевный склад человека (лат.).
Сомневаюсь (лат.).
Бессмысленный рок (лат.).
Укрепляющее (лат.).
Противоречие в определении, внутреннее противоречие (лат.).
Образ (лат.).
Выкидыша.
Поучать добродетели (фр.).
Бескорыстными (фр.).
Автохтонных богов (лат. Из греч.).
Непреодолимых обстоятельств (фр.).
На деле (лат.).
Среди равных (лат.).
Беспокойный дух (фр.).
Сущность негодяя (фр.).
Смешной (итал.).
Необходимо, обязательно (фр.).
Дворян (фр.).
Разночинец (фр.).
Пределом, крайней степенью (лат.).
Здравому смыслу (фр.).
Доброму человеку (фр.).
В естествоведении (лат.).
Из предыдущего (лат.).
Злоупотребление (лат.).
Распутникам (фр.)..

Добавить комментарий

Войти с помощью: