Саписты; Cубкоманданте Маркос

Подпольный Индейский Революционный Комитет
Генеральное Командование
Сапатистской Армии Национального Освобождения
27 июля 1996 г.
«Агуаскальентес II», Овентик,
Сан Андрес Сакамчен де лос Побрес,
Чьяпас, Мексика

Слова на акте открытия Первой Межконтинентальной Встречи за Человечество и против Неолиберализма

Братья и сестры из Азии, Африки, Океании, Европы и Америки!

Добро пожаловать в горы юго-востока Мексики.

Мы хотим представиться.

Мы — Сапатистская Армия Национального Освобождения.

В течение 10 лет мы жили в этих горах, готовясь к нашей войне.

В этих горах мы создали армию.

Внизу, в городах и асьендах нас не существовало.

Наши жизни стоили меньше, чем машины и животные.

Мы были как камни, как растения на дорогах.

У нас не было слова.

У нас не было лица.

У нас не было имени.

У нас не было завтра.

Нас не существовало.

Для власти, той которая стоит сегодня во всем мире за словом «неолиберализм», мы не учитывались, не производили, не покупали, не продавали.

Мы были бесполезным номером для счетов крупного капитала.

Тогда мы ушли в горы чтобы отыскать себя и попробовать найти утоление нашей боли забытых камней и растений.

Здесь, в горах юго-востока Мексики живут наши мёртвые. Многое известно нашим мёртвым, живущим в этих горах.

С нами говорила их смерть и мы слушали.

Мы услышали другую историю, ту, которая возникает из вчера и стремится в завтра.

Горы обратились к нам, масеуалоб, людям простым и обычным.

Мы простые люди, как говорят о нас власть имущие.

Все дни и тянущиеся за ними ночи, хочет власть имущий танцевать нам х-толь и продолжать свое беспощадное шествие.

Кас-дсуль, ложный человек, правит нашими землями и владеет машинами войны, которые как бооб, что наполовину пума и наполовину конь, распределяют между нами боль и смерть.

Нами правит неправильное правительство, алуксоб, лжецы, которые обманывают и дарят забвение нашим людям.

Поэтому мы стали солдатами.

Поэтому мы остаёмся солдатами.

Потому что не хотим больше для наших близких смерти и обмана, потому что не хотим забвения.

Горы сказали нам взять оружие, чтобы так обрести голос.

Горы сказали нам укрыться маской, чтобы так обрести лицо.

Горы сказали нам забыть наше имя, чтобы так быть названными.

Горы сказали нам упрятать наше прошлое, чтобы так обрести завтра.

В горах живут мёртвые, наши мёртвые.

С ними живут Вотан и Ик’аль, свет и мрак, влага и сухость, земля и ветер, дождь и огонь.

Горы — это дом Алач уиник, настоящего человека, высокого вождя.

Здесь мы научились помнить о том, что мы есть те, кто мы есть, настоящие мужчины и женщины.

И теперь с голосом, вооружившим наши руки, с вновь рожденным лицом, и переименовав наше имя, наше вчера вошло в центр четырех точек Чан Санта Крус в Балам на и родилась звезда, которая определяет человека и напоминает, что пять частей создают мир.

Во времена, когда проскакали на своих конях чаакоб, несущие дождь, мы ещё раз спустились, чтобы говорить с близкими и подготовить грозу, которая укажет время посева.

Мы родились в войне с белым годом и начали этот путь, приведший нас к вашему сердцу и сегодня он привел вас к сердцу нашему.

Мы являемся этим.

Сапатистской Армией Национального Освобождения.

Голосом, который вооружился, чтобы быть услышанным.

Лицом, которое скрылось, чтобы быть увиденным.

Именем, которое умолкло, чтобы быть названным.

Красной звездой, зовущей человека и мир слушать, видеть, называть.

Завтрашним днем, который пожинается во вчерашнем.

За нашим чёрным лицом.

За нашим вооружённым голосом.

За нашим неназываемым именем.

За нами, которых вы видите.

Находимся вы.

Те же обыкновенные и простые мужчины и женщины, которые повторяются во всех расах, отражают все цвета, говорят на всех языках и живут повсюду.

Те же забытые мужчины и женщины.

Те же исключённые.

Те же нетерпимые.

Те же преследуемые.

Мы — это те же вы.

За нами находимся вы.

За нашими масками — лицо всех исключённых женщин.

Всех забытых коренных народов.

Всех преследуемых гомосексуалистов.

Всех презираемых молодых.

Всех избиваемых мигрантов.

Всех заключённых за свои слова и мысли.

Всех униженных трудящихся.

Всех мёртвых от забвения.

Всех простых и обычных мужчин и женщин, которые не учтены, не видимы, не названы, которые лишены завтрашнего дня.

Братья и сестры!

Мы пригласили вас на эту встречу, чтобы искать встречи и встретиться с собой и с другими.

Все вы пришли к нашему сердцу и должны увидеть, что в нас нет ничего особенного.

Вы должны увидеть, что мы — простые и обычные мужчины и женщины.

Вы должны увидеть, что мы — восставшее зеркало, которое хочет стать стеклом и разбиться.

Вы должны увидеть, что мы являемся теми, кто мы есть, чтобы перестать быть теми, кто мы есть и чтобы стать теми, кем являемся вы.

Мы — сапатисты.

Мы приглашаем вас всех вместе слушать и всех вместе говорить.

Чтобы увидеть нас всех такими, какие мы есть.

Братья и сестры!

В горах мы услышали старые истории, которые помнят всю нашу боль и все наши восстания.

Сны, в которых мы живем, не закончатся.

Наше знамя не сдастся.

Всегда будет жить наша смерть.

Так сказали горы, говорящие с нами.

Так говорит звезда, которая сияет в Чан Санта.

Так, она говорит нам, что крусоб, восставшие не будут побеждены и продолжат свой путь вместе со всеми, кто является этой человеческой звездой.

Так, она говорит нам, что вновь и вновь придут красные люди, чачак-мак, красная звезда, которая поможет миру стать свободным.

Так нам говорит звезда, которая — горы.

Что народ — это пять народов.

Что народ — это звезда всех народов.

Что народ — это человек и все народы мира.

Придет на помощь в борьбе мирам, становящимися людьми.

Для того, чтобы настоящие мужчина и женщина жили без боли и чтобы камни стали мягче.

Все вы — чачак-мак, вы — народ, идущий на помощь человеку, который во всем мире, во всех народах, во всех людях — из пяти частей.

Все вы — красная звезда, и мы — её зеркало.

Мы сможем продолжить наш правильный путь, если вы, которые мы пойдем вместе.

Братья и сестры!

В наших народах самые древние мудрецы отметили крест, ставший звездой, из которой рождается и дает жизнь вода.

Этой звездой отмечается в горах начало жизни.

Так рождаются ручьи, которые спускаются с гор и несут в себе голос говорящей звезды, нашей Чан Санта Крус.

Уже сказал свое слово голос гор, сказал он что будут жить свободными настоящие мужчины и женщины, когда все станут тем, что обещает пятиконечная звезда.

Когда пять народов станут в звезде одним.

Когда пять частей человека, который мир, встретятся между собой и встретят другого.

Когда все, которых пять, найдут свое место и место другого.

Сегодня тысячи разных дорог, ведущих с пяти континентов, встречаются здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы объединить свои шаги.

Сегодня тысячи слов пяти континентов, замолкают здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы слушать друг друга и слышать себя.

Сегодня тысячи разных историй борьбы пяти континентов, борются здесь, в горах юго-востока Мексики, за жизнь и против смерти.

Сегодня тысячи цветов пяти континентов отражаются здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы провозгласить завтрашний день включения и терпимости.

Сегодня тысячи сердец пяти континентов, бьются здесь, в горах юго-востока Мексики, за человечество и против неолиберализма.

Сегодня тысячи людей с пяти континентов говорят своё «Хватит!» здесь, в горах юго-востока Мексики. Говорят «Хватит!» конформизму, бездействию, цинизму, эгоизму, ставшему Богом сегодняшнего дня.

Сегодня тысячи маленьких миров пяти континентов, репетируют начало здесь, в горах юго-востока Мексики. Начало строительства мира нового и хорошего, иными словами, мира, который вместит все миры.

Сегодня тысячи мужчин и женщин с пяти континентов, начинают здесь, в горах юго-востока Мексики, Первую Межконтинентальную Встречу за Человечество и против Неолиберализма.

Братья и сестры со всего мира!

Добро пожаловать в горы юго-востока Мексики.

Добро пожаловать в этот уголок мира, где все мы равны, потому что все мы разные.

Добро пожаловать в поиски жизни и в борьбу против смерти.

Добро пожаловать на эту Первую Межконтинентальную Встречу за Человечество и против Неолиберализма.

Демократия!
Свобода!
Справедливость!

Планета Земля, июль 1996 г.
Субкоманданте Маркос
Июнь 1997 г.
Горы юго-востока Мексики
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
7 деталей мировой головоломки
(Неолиберализм в виде головоломки: бесполезное объединение мира, делящее и разрушающее страны)

Содержание

Деталь 1: Концентрация богатства и распределение бедности

Деталь 2: Глобализация эксплуатации

Деталь 3: Миграция: блуждающий кошмар

Деталь 4: Мировое финансовое объединение и глобализация коррупции и преступности

Деталь 5: Законное насилие незаконной власти?

Деталь 6: Мегаполитика и карлики

Деталь 7: Мешки сопротивления

Для Государства война есть вопрос жизненной важности, это провинция жизни и смерти, путь, ведущий к выживанию или уничтожению. Её углубленное изучение совершенно необходимо.
Искусство войны. Сун Цу

Нынешняя глобализация, неолиберализм как всемирная система — всё это следует понимать как новую войну для захвата территорий.

Окончание Третьей мировой войны или «холодной войны» не означает того, что мир предолел биполярность и стал стабилен под властью победителя. В результате этой войны, несомненно, был один побеждённый (социалистический лагерь), но трудно сказать кто оказался победителем. Западная Европа? Соединенные Штаты? Япония? Все они вместе? Дело в том, что поражение «империи зла» (цит. Рейгана и Тетчер) значило открытие новых рынков без нового хозяина. Поэтому, нужно было начинать борьбу за захват позиций, т.е. завоевать их.

И не только — окончание «холодной войны» поставило международные отношения в новые рамки, в которых новая борьба за эти новые рынки и территории вызвала новую мировую войну, Четвёртую. Это заставило, как и во всех войнах, заново определить роль и место государств. Кроме переопределения государств, мировой порядок вернулся к старым эпохам завоевания Америки, Африки и Океании. Странная эта современность развивается двигаясь наоборот, закат ХХ века куда больше похож на дикие предшествовавшие ему столетия, чем на радостное и рациональное будущее из некоторых научно-фантастических романов. Широкие территории, богатства и, главное, квалифицированная рабочая сила мира, где только что закончилась «холодная война», ожидали своего нового хозяина…

Но место для владельца мира есть только одно, а претендентов немало. И для достижения этой цели развязывается новая война, на этот раз, среди тех, кто провозгласил себя «империей добра».

Если Третья мировая война происходила между капитализмом и социализмом (возглавлявшихся соответственно Соединенными Штатами и СССР) и шла на разных сценариях и с различной степенью интенсивности, Четвёртая мировая война ведётся сейчас между крупными финансовыми центрами с повсеместным сценарием и интенсивность её остра и постоянна.

С момента окончания Второй мировой войны до 1992 г. в мире было развязано 149 войн. Результат — 23 миллиона погибших — не оставляет сомнений в степени интенсивности этой Третьей мировой войны. (Данные ЮНИСЕФ)

От пещер международного шпионажа до стратосферного пространства так называемой Стратегической Оборонной Инициативы («звездные войны» ковбоя Рональда Рейгана), от песков Плая-Хирон на Кубе до дельты Меконга во Вьетнаме, от спущенной с тормозов гонки ядерных вооружений до зверских государственных переворотов в несчастной Латинской Америке, от угрожающих маневров Организации Северо-Атлантического договора до агентов ЦРУ в Боливии времен убийства Че Гевары, так неудачно названная, «холодная война» достигла столь высоких температур, которые, несмотря на неустанную смену сценариев и непрекращающий подъём–и–спад ядерного кризиса (или именно поэтому), смогли, наконец, расплавить социалистический лагерь как мировую систему, и ликвидировать его как социальную альтернативу.

Для победителя — капитализма — Третья мировая война стала доказательством благ «тотальной войны» (ведущейся во всех местах и всеми средствами). Однако, послевоенный сценарий оказался наделен, как новый театр военных действий, следующими атрибутами: огромные пространства «ничейной земли» (из-за политической, экономической и социальной неразберихи Восточной Европы и СССР), расширяющиеся сверхдержавы (Соединенные Штаты, Западная Европа и Япония), мировой экономический кризис и новая технологическая революция: информатика. «Так же, как ндустриальная революция позволила заменить мускульное усилие человека работой машины, нынешняя информационная революция стремится к замене мозга (или по крайней мере все большего числа его функций) на компьютер. Это «всеобщее поумнение» средств производства (как в промышленности, так и в сфере услуг) ускорено взрывом новых исследований в области телекоммуникаций и совершенствованием кибернетических миров» (Игнасио Рамоне. «Беспорядочная планета» в «Геополитика Хаоса». Третья форма взгляда. Ле Монд Дипломатик. Апрель 1997).

Верховный король капитала, капитал финансовый, начал, таким образом, развитие своей воинственной стратегии по отношению к новому миру и ко всему тому, что оставалось ещё целым от мира старого. Вместе с технологической революцией, подавшей, посредством компьютера, весь мир к их письменным столам и на их полное усмотрение, финансовые рынки навязали планете свои законы и свои понятия. «Глобализация» новой войны есть ни что иное, как глобализация логики финансовых рынков. Из задающих правила игры в экономике государства (и их правительства) перешли в разряд управляемых, вернее, телеуправляемых, по причине осуществления основного принципа финансовой власти: свободного коммерческого обмена. Кроме того, логика рынка воспользовалась «пористостью», которую вызвало развитие коммуникаций во всем социальном спектре мира, и проникла и овладела всеми аспектами общественной деятельности. Наконец мировая война стала действительно всеобщей!

Одной из первых потерь в этой новой войне оказался национальный рынок. Как пуля, выстреленная внутри бронированной комнаты, война, начатая неолиберализмом, рикошетит из стороны в сторону и ранит того, кто нажал на курок. Одна из главных опор власти современного капиталистического государства — национальный рынок — уничтожен пушечным выстрелом новой эры мировой финансовой экономики. Международный капитализм пожинает свои жертвы, отменяя капитализмы национальные и истощая до анемии власть общественных структур. Удар оказался таким мощным и окончательным, что у государств уже нет силы, необходимой для противостояния действию международных рынков, попирающих интересы граждан и правительств.

Аккуратно прибранная витрина, ожидавшаяся, как предполагалось, в качестве наследства после окончания «холодной войны», и наступления «нового мирового порядка» разлетелась вдребезги в результате неолиберального взрыва. Без малейшей жалости мировой капитализм приносит в жертву того, кто дал ему будущее и исторический проект: капитализм национальный. Сын (неолиберализм) пожирает отца (национальный капитализм) и походя рушит все пропагандистские сказки капиталистической идеологии: в новом мировом порядке нет ни демократии, ни свободы, ни равенства, ни братства.

На мировой сцене, сложившейся в результате окончания «холодной войны», видно только новое поле битвы, и на нём, как и на любом поле битвы, царит хаос.

В конце «холодной войны» капитализм изобрел новый военный кошмар — нейтронную бомбу. «Заслуга» этого оружия в том, что разрушает оно только жизнь, оставляя нетронутыми строения. Уже можно было уничтожать целые города (т.е. их жителей), без необходимости потом их восстанавливать (и платить за это). Военная промышленность поздравила себя, «нерациональность» атомных бомб была заменена на «рациональность» бомбы нейтронной. Но, одновременно с рождением Четвёртой мировой войны, будет изобретено новое военное «чудо»: бомба финансовая.

Дело в том что, в отличие от своей предшественницы в Хиросиме и Нагасаки, бомба финансовая не только разрушает город (страну, в этом случае) и несёт смерть, стах и нищету тем, кто там живет, или же, в отличие от бомбы нейтронной, не только уничтожает «выборочно». Кроме всего этого, бомба неолиберальная реорганизует и приводит к новому порядку всё то, что является объектом её атаки, превращая его в одну из деталей в головоломке экономической глобализации. Результат её разрушительного эффекта — уже не горы дымящихся руин и десятки тысяч прерванных жизней, а ещё один квартал, добавляющийся к одному из торговых мегаполисов нового мирового гипермаркета, и рабочая сила, реорганизованная для обслуживания нового мирового рынка труда.

Европейский Союз, один из мегаполисов, образовавшихся в результате неолиберализма, является результатом нынешней Четвёртой мировой войны. В этом случае экономическая глобализация смогла стереть границы между государствами-соперниками, с давних времен враждовавшими между собой, и вынудила их объединиться и создать политический союз. От национальных государств к европейской федерации, экономистский путь неолиберальной войны на так называемом «Старом Континенте» будет полон разрушений и руин, одной из которых окажется европейская цивилизация.

Мегаполисы множатся по всей планете. Пространством их возникновения являются интегрированные торговые зоны. Это происходит в Северной Америке, где Договор о Свободной Торговле в Северной Америке (НАФТА, согласно английской аббревиатуре) между Канадой, Соединенными Штатами и Мексикой — не более чем прелюдия к исполнению старой мечты захватчиков из США: «Америка для американцев». Южная Америка движется в том же направлении, создав МЕРКОСУР между Аргентиной, Бразилией, Парагваем и Уругваем. В Северной Африке уже существует Арабский Магрибский Союз (УМА), включающий в себя Марокко, Алжир, Тунис, Ливию и Мавританию, в Южной Африке, на Ближнем Востоке, на Чёрном море, в Тихоокеанской Азии и т.д., по всей планете взрываются финансовые бомбы и заново завоевываются территории.

Мегаполисы замещают страны? Нет. Точнее, не только. Кроме этого, они включают страны в себя и предопределяют их функции, границы и возможности. Целые страны превращаются в отделы неолиберального мегапредприятия. Неолиберализм действует следующим образом: разрушение/обезлюдение с одной стороны и с другой — восстановление/реорганизация целых регионов и стран, для того, чтобы открыть новые рынки и модернизировать уже существующие.

Если во времена Третьей мировой войны атомные бомбы выполняли задачу навязания другому своей воли, его запугивания, при Четвёртой мировой конфронтации с финансовыми сверхбомбами происходит уже нечто совершенно иное. Это оружие служит для нападения на территории (государства), уничтожая материальную базу национальной независимости (являющейся этическим, юридическим, политическим, культурным и историческим препятствием на пути экономической глобализации) и вызывает качественное обезлюдение этих территорий. Обезлюдение происходит из-за того, что необходимо избавиться ото всех тех, кто бесполезен для новой рыночной экономики (например от коренных народов).

Но кроме всего этого и одновременно с этим, финансовые центры берутся за восстановление государств и реорганизуют их согласно новой логике мирового рынка (развитые экономические модели подавляют слабые или несуществующие общественные отношения).

Этот эффект Четвёртой мировой войны виден на примере сельской местности. Модернизация села, как того требуют финансовые рынки, пытается решить поставленную перед ней задачу роста продуктивности сельского хозяйства, но реальный её результат — разрушение традиционных общественных и экономических отношений на селе. В итоге — массовый исход из сёл в города. Да, как на войне. Тем временем, в городах рынки работы всё больше переполняются и «справедливостью», ожидаемой теми, кто ищет лучших условий жизни, оказывается каждый раз всё более неравное распределение доходов.

Мир коренных народов переполнен примерами, иллюстрирующими эту стратегию: Ян Чамберс, директор Отдела Центральной Америки ОИТ (органа ООН), сообщил, что мировое население коренных народов, насчитывающее 300 млн. человек, проживает в зонах, где сосредоточено 60% природных ресурсов планеты. Так что «не удивляют многочисленные конфликты вокруг использования и дальнейшей участи их земель, где столкнулось столько правительственных промышленных интересов. […] Эксплуатация природных ресурсов (нефть и полезные ископаемые) и туризм являются основной угрозой для индейских территорий Америки»(интервью, данное Марте Гарсиа в «Ла Хорнада» 28 мая 1997 г.). Вслед за проектами инвестиций приходят загрязнение, проституция и наркотики. То есть взаимно дополняются разрушение/обезлюдение и восстановление/реорганизация зоны.

В зтой новой мировой войне, современной политики, как организатора национального государства, больше не существует. Политика сегодня — это организатор сугубо экономический и политики — лишь современные администраторы фирм. Новые хозяева мира не правительство, для них незачем им быть. «Национальные» правительства уполномочены администрировать бизнес в различных регионах мира.

Это и есть «новый мировой порядок» — превращение всего мира в один единый рынок. Страны являются магазинами его отделов с управляющими в виде правительств, новые региональные экономические и политические альянсы каждый раз всё больше похожи на современный торговый молл, чем на политическую федерацию. «Унификация», вызываемая неолиберализмом, является экономической, это унификация рынков для облегчения вращения денег и товаров. В гигантском мировом гипермаркете свободно перемещаются товары, но не люди.

Как любая предпринимательская (и военная) инициатива, эта экономическая глобализация сопровождается всеобщей моделью мышления. Тем не менее, среди стольких новых элементов идеологическая модель, сопровождающая неолиберализм в его завоевательском походе на планету, состоит в основном из старого и избитого. «Американский образ жизни», который сопроводил войска США в Европе времен Второй мировой войны, во Вьетнаме 60-х и, в последнее время, в войне в Персидском заливе идёт сейчас рука об руку (вернее, клавиатура о клавиатуру) с финансовыми рынками.

И речь не только о материальном разрушении национальных государств, ведь кроме него (и насколько это важно, настолько и малоизучено) происходит разрушение историческое и культурное. Достойное индейское прошлое стран Американского континента, блестящая европейская цивилизация, мудрая история азиатских народов, могучая и богатая древность Африки и Океании, все культуры и исторические процессы создавшие нынешние страны подвержены сегодня атаке со стороны «американского образа жизни». Таким образом, неолиберализм объявляет миру глобальную войну — разрушение стран и национальных групп с тем, чтобы отождествить их с североамериканской капиталистической моделью.

Война. Война мировая. Четвёртая. Самая худшая и самая жестокая. Развязываемая неолиберализмом повсеместно и всеми средствами против человечества.

Но как и во всех войнах, здесь есть бои, есть победители и побеждённые, и есть обломки разрушенной этой войной реальности. Чтобы попытаться решить абсурдную головоломку неолиберального мира, необходимы многие детали.

Некоторые из них можно найти среди руин, уже оставленных этой войной на поверхности планеты. Может быть, когда хотя бы семь из этих деталей удастся собрать воедино, мы сможем сохранить надежду на то, что этот мировой конфликт не покончит с самым слабым из противников — с человечеством.

Семь деталей, чтобы нарисовать, раскрасить, вырезать и попытаться собрать воедино, вместе с другими деталями, мировую головоломку. Первая — это двойное накопление, накопление богатства и бедности на двух полюсах мирового сообщества. Вторая — это абсолютная эксплуатация абсолютно всего мира. Третья — кошмар скитающейся части человечества. Четвертая — тошнотворная связь между преступностью и властью. Пятая — насилие государства. Шестая — загадка мегаполитики. Седьмая — мешки сопротивления неолиберализму со стороны человечества.
Деталь 1:
Концентрация богатства и распределение бедности

Фигура выстраивается путем рисования денежного знака.

В истории человечества, различные общественные модели оспаривали между собой право сделать абсурд основой мирового порядка. Когда наступит время раздачи премий, неолиберализм наверняка займет привилегированное место, ибо его форма «раздачи» общественных богатств заключена не в чем ином, как распределении двойного абсурда накопления: накоплении богатств в руках некоторых немногих и накоплении бедности среди миллионов людей.

Несправедливость и неравенство уже стали отличительными чертами современного мира. Планета Земля, третья в Солнечной системе, населена 5 миллиардами человеческих существ. На ней только 500 миллионов человек живут при всех удобствах, тем временем как 4 миллиарда 500 миллионов пребывают в бедности и пытаются выжить.

Двойной абсурд в соотношении между богатыми и бедными: богатых мало, бедных много. Количественная разница преступна, но равновесие между этими крайностями достигается за счет богатства — богатые компенсируют своё количественное меньшинство миллиардами долларов.

Состояние 358 самых богатых людей мира (миллиарды долларов) превосходит годовой доход 45% наиболее бедных его жителей, составляющих около 2 миллиардов 600 миллионов человек.

Золотые звенья финансовых часов превращаются в тяжёлые цепи для миллионов людей. Тем временем как «величина прибыли Дженерал Моторз превосходит национальный валовый продукт (НВП) Дании, цифра доходов Форда превосходит НВП Южной Африки, а доход Тойоты превосходит НВП Норвегии» (Игнасио Рамоне, в Ле Монд Дипломатик 1/1997 №15), реальные заработки большей части трудящихся упали, кроме того, следует учесть сокращение персонала на предприятиях, закрытие фабрик и перемещение производственных центров. В так называемых «развитых капиталистических экономиках» количество безработных составляет уже 41 миллион.

Таким образом, концентрация богатства в немногих руках и распределение бедности среди многих плавно вычерчивает знак современного мирового сообщества — зыбкое равновесие абсурдного неравенства.

Упадочничество неолиберальной экономической системы просто скандально: «Мировой долг (включая долги фирм, правительств и администраций) перевалил уже за 33 100 миллиардов долларов, т.е. 130% мирового внутреннего валового продукта (ВВП) и растет на уровне от 6 до 8% в год, более чем в 4 раза превышая темпы роста мирового ВВП» (Фредерик Ф. Клермонт. «Эти десять процентов общества, контролирующие мир», в Ле Монд Дипломатик. 4/1997).

Прогресс крупных транснациональных корпораций не предполагает прогресса развитых стран. Наоборот, чем больше зарабатывают финансовые гиганты, тем больше обостряется проблема бедности в так называемых «богатых странах».

Разница, которую необходимо преодолеть между богатыми и бедными, просто чудовищна и, кажется, в этом направлении нет ни малейшего сдвига. Точнее он есть, но в направлении противоположном. Далекое от того, чтобы быть смягченным, не говоря уже ликвидированным, социальное неравенство обостряется, и, прежде всего, в развитых капиталистических странах: в Соединенных Штатах между 1983 и 1989 годом 1% самых богатых североамериканцев обладал 61.6% всей совокупности национального богатства страны. 80% самых бедных североамериканцев* могли разделить между собой не более 1.2 % от национального богатства. В Великобритании число бездомных удвоилось, количество детей, которые живут только за счёт социального пособия, увеличилось от 7% в 1979 г. до 26% в 1994 г., число британцев, живущих в бедности (определяемой как получение месячного дохода, составляющего менее половины минимальной зарплаты) возросло с 5 миллионов до 13 миллионов 700 человек, 10% самых бедных потеряли 13% своей покупательной способности, в то время как 10% самых богатых увеличили свое состояние на 65%, и в течение 5 последних лет число миллионеров удвоилось (данные Ле Монд Дипломатик. 4/1997).

В начале 90-х «около 37 000 транснациональных предприятий охватывали мировую экономику щупальцами своих 170 000 филиалов. Тем не менее, центр власти сосредоточен в замкнутом кругу 200 первых фирм: с начала 80-х годов они непрерывно расширялись за счет расчленения и «спасительных» приобретений других предприятий. Таким образом, часть транснационального капитала в мировом ВПП перешла от 17% в середине 60-х к 24% в 1982 г. и к более чем 30% в 1995 г. 200 первых фирм — это конгломераты, чья планетарная деятельность охватывает без различия первичный, вторичный и третичный секторы экономики: крупные сельскохозяйственные производства, промышленность, финансовые услуги, торговлю и т.д. Географически они распределены между 10 странами: Япония (62), Соединенные Штаты (53), Германия (23), Франция (19), Великобритания (11), Швейцария (8), Южная Корея (6), Италия (5) и Нидерланды (4)»(Фредерик Ф. Клермонт. Ук. цит.).

«Двести первых» в мире

Страна

Число фирм

Количество сделок

Прибыль(в млрд. долл.)

% от сделок в мировом масштабе

% от прибыли в мировом масштабе

Япония

62

3 196

46

40.7%

18.3%

США

53

1 198

98

25.4%

39.2%

Германия

23

786

24.5

10.0%

9.8%

Франция

19

572

16

7.3%

6.3%

Великобритания

11

275

20

3.5%

8.0%

Швейцария

8

244

9.7

3.1%

3.9%

Южная Корея

6

183

3.5

2.3%

1.4%

Италия

5

171

6

2.2%

2.5%

Великобритания/Нидерланды

2

159

9

2.0%

3.7%

Нидерланды

4

118

5

1.5%

2.0%

Венесуэла

1

26

3

0.3%

1.2%

Швеция

1

24

1.3

0.3%

0.5%

Бельгия/Нидерланды

1

22

0.8

0.3%

0.3%

Мексика

1

22

1.5

0.3%

0.6%

Китай

1

19

0.8

0.2%

0.3%

Бразилия

1

18

4.3

0.2%

1.7%

Канада

1

17

0.5

0.2%

0.2%

Всего

200

7 850

251

100%

100%

Мировой ВВП

25 223

31.20%

(Фредерик Ф. Клермонт. Ук. цит.)



А здесь перед вами — символ экономической власти.

Сейчас позеленейте, как доллар.

О тошнотворном запахе не беспокойтесь, этот аромат дерьма, грязи и крови у него с рождения…
Деталь 2:
Глобализация эксплуатации

Фигура 2 выстраивается путем рисования треугольника.

Одна из неолиберальных басен заключается в утверждении того, что экономический рост неизбежно приводит к лучшему распределению богатства и к росту занятости. Но это не так. Точно так же, как рост политической власти короля не приносит, как последствие, роста политической власти его вассалов (скорее, наоборот), абсолютизм финансового капитала ни улучшает распределения богатства, ни создаёт потребности в большей работе со стороны общества. Бедность, безработица и тяжёлые условия работы являются его стуктурными последствиями.

В 60-е и 70-е годы, население, считавшееся бедным (с доходом менее чем 1 доллар в день для удовлетворения самых элементарных потребностей, согласно критериям Мирового Банка) составляло 200 млн. человек. В начале 90-х эта цифра достигала уже 2 млрд. человек. Кроме того, «доходы 200 самых важных фирм планеты составляют более четверти доходов мировой зкономики; тем не менее, эти 200 фирм дают работу всего 18.8 млн. человек, т.е. менее чем 0.75% рабочей силы планеты» (Игнасио Рамоне, в Ле Монд Дипломатик. Январь 1997 г., № 15).

Всё больше людей бедных и обедневших и всё меньше богатых и обогатившихся — это основные уроки детали 1 неолиберальной головоломки. Для достижения этого абсурда, мировая капиталистическая система «модернизирует» производство, вращение и потребление товаров. Новая технологическая революция (информатика) и новая революция политическая (возникновение мегаполисов на руинах национальных государств) порождают новую социальную «революцию». Эта социальная «революция» есть ни что иное, как переупорядочение, реорганизация сил общества и прежде всего силы рабочей.

Экономически активное население (ЭАН) мира превратилось из 1 376 млн. в 1960 г. в 2 374 млн. трудящихся в 1990 г. Больше способных работать, т.е. могущих создавать богатства.

Однако, «новый мировой порядок» перемещает эту новую рабочую силу в географическом и производственном пространстве, кроме этого, он переупорядочивает её место (или отсутствие такового в случае безработных или полузанятых) в своём глобальном экономическом плане.

За последние 20 лет в отраслях занятости мирового населения произошли принципиальные изменения. Занятость в сельскохозяйственном и рыболовном секторе упала с 22% в 1970 г. до 12% в 1990 г., в промышленности с 25% в 1970 г. до 22% в 1990 г., в то время как третий сектор (торговля, транспорт, банки и сфера услуг) вырос от 42% в 1970 г. до 56% в 1990 г. В случае «развивающихся» стран, третичный сектор вырос от 40% в 1970 г. до 57% в 1990 г., тем временем, как число населения, занятого в сельскохозяйственном и рыболовном секторе сократилось с 30% в 1970 г. до 15% в 1990 г. (Данные «Мирового рынка рабочей силы в условиях современного капитализма». Очоа Чи, Хуанита дель Пилар. УНАМ. Экономия. Мехико. 1997 г.)

Это значит, каждый раз всё большее число трудящихся оказывается направленным на виды деятельности, связанные с повышением продуктивности или ускорением продажи товаров. Таким образом, неолиберальная система действует как сверхфеодал, воспринимая мировой рынок как единое предприятие, управляемое при помощи критериев «модернизации».

Тем не менее, неолиберальная «модернизация» куда больше похожа на дикое рождение мировой капиталистической системы, чем на утопическую «рациональность». «Современное» капиталистическое производство продолжает опираться на труд детей, женщин и рабочих-иммигрантов. Из 1 148 млн. детей планеты, по крайней мере 100 млн. живут практически на улице, 200 млн. работают**, и предвидится что к 2000 году работающих детей будет уже 400 млн. Кроме того, называется цифра 146 млн. азиатских детей, работающих в производстве автомобильных деталей, игрушек, одежды, продуктов питания, в сфере металлообработки и в химической промышленности. И эта эксплуатация детского труда характерн не только для стран «развивающихся»: 40% английских детей и 20% французских работают, чтобы дополнить доход семьи, или же просто чтобы выжить. Кроме того, место для детей есть и в «индустрии» развлечений. По подсчетам ООН, каждый год рынок секса пополняется миллионом детей (Данные Очоа Чи. Цит. раб.)

Неолиберальная бестия рушит всю общественную сферу планеты, унифицируя всё, даже привычные схемы питания. «В мировых чертах, хотя и заметны частные различия в потреблении продуктов питания в каждом регионе (и внутри его), несмотря на это, не перестает быть очевидным процесс унификации, навязываемый поверх этих различий, даже поверх различих физиологически-культурного характера между различными зонами» («Мировой рынок средств существования. 1960-1990» Окампо Фигероа, Нашелли и Флорес Мондрагон, Гонсало. УНАМ. Экономия. 1994.).

Эта бестия навязывает человечеству тяжелую ношу. Безработица и невыносимые условия труда миллионов трудящихся во всем мире являются жестокой реальностью и не предвидится ни малейшей тенденции к её смягчению. Безработица в странах Организации по Сотрудничеству и Экономическому Развитию перешла от 3.8% в 1966 г. к 6.3% в 1990 г. Только в Европе она возросла от 2.2% в 1966 г. до 6.4% в 1990 г.***

Навязывание всему миру рыночных законов, глобализация рынка разрушает мелкие и средние предприятия. С исчезновением местных и региональных рынков, мелкие и средние производители оказываются безо всякой защиты и без малейшей возможности конкурировать с транснациональными гигантами.

Результат — массовое разорение предприятий. Последствие — миллионы трудящихся без работы.

Повторяющийся неолиберальный абсурд — рост производства — не создает рабочих мест, наоборот, он их разрушает. ООН называет этот этап «ростом без занятости».

Но на этом кошмар не заканчивается. Кроме угрозы безработицы, трудящиеся сталкиваются с постоянно ухудшающимися условиями труда. Бо́льшая нестабильность занятости, рост продолжительности рабочей недели и ухудшение зарплат — всё это последствия глобализации в целом и «третьизации» экономики (роста сектора сферы услуг) в частности. «В подчиненных странах, рабочая сила испытывает многостороннее ухудшение условий: доведенная до крайности текучесть кадров, работа без контракта, нерегулярные и обычно более низкие чем прожиточный минимум зарплаты, унизительные пенсионные «обеспечения», независимая недекларируемая трудовая деятельность, чтобы иметь какой-нибудь дополнительный доход т.е. работа прислугой или подневольный труд якобы защищенных секторов общества, например, детей» (Ален Морис. «Иностранные рабочие, авангард отсталости» в Ле Монд Дипломатик. Январь 1997 г.).

Последствием всего этого становится глобализированная социальная бездна. Реструктурация процессов производства и вращения товаров и перераспределение производительных сил приводят к особому излишку: появлению лишних людей, тех, кто не необходим для «нового мирового порядка», те кто не производят, не потребляют, не являются объектами кредитования, в общей сложности, обузы.

Каждый день крупные финансовые центры навязывают свои законы странам и группам стран во всем мире. Реструктурируют и перераспределяют их жителей. И когда эта операция закончена, сталкиваются с тем, что многие из людей оказываются «излишними». «Таким образом стремительно растет число излишнего населения, которое не только подвержено самой острой нужде, но и не принимается ни в какой учёт, которое совершенно деструктурировано и разрознено, чьё единственное занятие заключается в блуждании по улицам, не имея ни дома, ни работы, ни семьи, ни общественных отношений — по крайней мере, сколько нибудь постоянных — блуждание со своим единственным достоянием — картонными коробками или целлофановыми мешками» (Фернандес Дуран, Рамон. «Против Европы капитала и экономической глобализации». Таласа. Мадрид, 1996).

Экономическая глобализация «сделала необходимым снижение реальных заработков на мировом уровне, что вместе с сокращением социальных расходов (здравоохранение, образование, жилищное строительство и питание) и антипрофсоюзной политикой создали основную базу новой неолиберальной политики капиталистической активации» (Окампо Ф. и Флорес М. Цит. раб.).

Здесь вы видите изображение пирамиды мировой эксплуатации.
Деталь 3:
Миграция, блуждающий кошмар

Чтобы выстроить фигуру 3 надо нарисовать круг.

Ранее мы говорили о возникновении в конце Третьей мировой войны новых территорий, ожидавших своего завоевания (бывшие социалистические страны) и других, которые должны были быть повторно завоеваны «новым мировым порядком». Для достижения этого, финансовые центры развивают тройную стратегию преступления и дикости: разжигают «региональные войны» и «внутренние конфликты», капиталы движутся по новым путям накопления и огромные массы трудящихся перемещаются.

Результатом этой мировой захватнической войны является колоссальное вращение миллионов эмигрантов по всему миру. «Иностранцы» в мире «без границ», который пообещали победители в Третьей мировой войне, миллионы людей, обреченных на преследования ксенофобов, постоянно ухудшающиеся условия работы, потерю культурной идентичности, полицейские репрессии, голод и смерть.

«От американской реки Рио Гранде до «европейского» Шенгенского пространства утверждается двойная противоречивая тенденция: с одной стороны, для трудовой миграции границы официально закрываются, а с другой — целые отрасли экономики колеблются между нестабильностью и гибкостью, являющимися наиболее надежными средствами для привлечения иностранной рабочей силы» (Ален Морис. Цит. раб.).

Под разными именами и при некоторых юридических различиях, разделяя между собой нищенское равенство, мигранты, беженцы или перемещённые всего мира являются «иностранцами» порой терпимыми, порой отвергаемыми. Кошмар эмиграции, каковы бы ни были порождающие её причины, продолжает кружиться и расти на поверхности планеты. Число людей, пребывающих в компетенции Высшей Комиссии Объединённых Наций по Делам Беженцев (ВКОНДБ) резко выросло от немногим более 2 миллионов в 1975 г. до более чем 27 миллионов в году 1995.

После ликвидации национальных границ (для товаров), глобализированный рынок организует мировую экономику: изучение и презентация товаров и услуг, так же как и их вращение и потребление продумываются в межконтинентальном масштабе. Для каждой из частей этого капиталистического процесса, «новый мировой порядок» организует перемещение специализированной и неспециализированной рабочей силы туда, где ему это необходимо. Не имея ничего общего со «свободной конкуренцией», столь расхваленной неолиберализмом, рынки занятости всё больше и больше предопределяются миграционными потоками. В случае трудящихся специализированных, хотя их число и невелико в сравнении с общей мировой миграцией, эта «передача мозгов» очень важна для концентрации экономической и информационной власти. Тем не менее, будь то квалифицированные специалисты или же просто рабочие руки, миграционная политика неолиберализма ориентирована куда больше на дестабилизацию международного рынка труда, чем на сдерживание потоков иммиграции.

Четвёртая мировая война своим постоянным процессом разрушения/обезлюдения и восстановления/реорганизации вызывает перемещение миллионов людей. Их участью будут скитания со своим кошмаром за плечами, и для работающих других стран они станут непреходящей угрозой их трудовой стабильности, врагом, используемым для улучшения имиджа хозяев и неизменным поводом для оправдания расистского абсурда, поощряемого неолиберализмом.

Это символ блуждающего кошмара мировой миграции, колесо ужаса, которое вращается по всему миру.
Деталь 4:
Мировое финансовое объединение и глобализация коррупции и преступности

Фигура 4 выстраивается путем изображения прямоугольника.

Образ главарей мировой преступности, созданный для нас средствами массовой информации, приблизительно следующий: вульгарные мужчины и женщины, неряшливо одетые, обитающие в невероятных мансионах или же за тюремными решетками. Но скрыто здесь намного больше, чем показано — ни истинные лидеры сегодняшних мафий, ни сама их организация и реальное влияние на экономическую и политическую сферы никем не освещены публично.

Если вы думаете, что мир преступности это нечто из области загробной жизни и мрака, вы ошибаетесь. Ещё во времена так называемой «холодной войны» организованная преступность приобретала всё более пристойный внешний облик, и не только стала действовать как любое другое современное предприятие, но и начала каждый раз всё глубже проникать в политические и экономические системы национальных государств. С началом Четвёртой мировой войны, внедрением «нового мирового порядка» и последовавшими за ним открытием новых рынков, приватизации, ослаблением контроля над торговлей и международными финансами, организованная преступность тоже «глобализировала» свою деятельность.

«Согласно данным ООН, общегодовой доход преступных транснациональных организаций (ПТО) составляет порядка &1 трлн. — сумма, эквивалентная общему НВП стран с низким уровнем доходов (согласно категориям Мирового Банка) и их 3 миллиардам жителей. Эта оценка учитывает как прямую прибыль от наркобизнеса, нелегальной торговли оружием, контрабанды радиоактивных материалов и т.д., так и доход, получаемый от сфер деятельности, контролируемых мафиями (проституция, игорный бизнес, чёрный рынок валюты…).

Причём, в этих данных не учтена ни доля инвестиций, постоянно осуществляемых преступными организациями в рамках области контроля над бизнесом легальным, ни их контроль над средствами производства внутри многочисленных секторов легальной экономики» (Мишель Шоссудовски. «Глобализированная коррупция» в «Геополитике хаоса». Цит. раб.).

Преступные организации сделали «дух международной кооперации» своим и, ассоциировавшись между собой, участвуют в захвате и реорганизации новых рынков. Касается это не только преступной деятельности, участвуют они и в бизнесе легальном. Организованная преступность инвестирует в легальный бизнес не только с целью «отмывания» грязных денег, но и для того чтобы создать новые капиталы для нелегальной деятельности. Предпочтение при этом отдается торговле роскошной недвижимостью, индустрии развлечений, средствам коммуникации, промышленности, сельскому хозяйству, сфере общественных услуг и… банкам.

Али Баба и 40 банкиров? Нет, нечто похуже. Грязные деньги организованной преступности используются коммерческими банками для своей деятельности: ссуд, инвестиций в финансовые рынки, покупки бонов внешней задолженности, приобретения и продажи золота и валюты. «Во многих странах преступные организации превратились в кредиторов государств и, посредством своей деятельности на рынке, влияют на макроэкономическую политику правительств. Минуя ценностные биржи они инвестируют свои средства в спекулятивные рынки сырья и субпродуктов» (М. Шоссудовски. Цит. раб.).

Кроме всего этого, для организованной преступности существует и так называемый «налоговый рай». На земле есть, по крайней мере, 55 таких «райских» мест (одно из них, на Каймановых островах, является пятым в мире банковским центром и число зарегистрированных там банков и фирм превышает количество жителей). Багамы, Британские Виргинские острова, Бермуды, Мартиника, Вануату, острова Кука, остров Маврикий, Люксембург, Швейцария, Англо-Нормандские острова, Дублин, Монако, Гибралтар, Мальта — идеальные места для связей между организованной преступностью и крупными финансовыми фирмами мира.

Кроме «отмывания» грязных денег, налоговый рай используется для избежания уплаты налогов, эти места — точка контакта между правительственными кругами, предпринимателями и главарями организованной преступности. Использование в финансовой системе новейших технологий обеспечивает быстрый оборот средств и исчезновение следов от нелегальной прибыли. «Бизнес легальный и нелегальный каждый раз всё более переплетены между собой, что приводит к фундаментальным изменениям в структурах послевоенного капитализма. Мафии инвестируют в легальный бизнес, существует и обратный процесс; финансовые ресурсы направляются в сферу криминальной экономики через банки или же коммерческие предприятия, участвующие в отмывании грязных денег или которые просто связаны с преступными организациями. Банки утверждают, что все операции проводятся честно и что банковскому руководству неизвестно происхождение вкладываемых фондов. Принцип не задавать лишних вопросов, банковский секрет и анонимность операций — всё это гарантирует защиту интересов организованной преступности, защищает банковский институт от публичных расследований и обвинений. Крупные банки не только соглашаются отмывать деньги, в расчёте на солидные комиссии, но и предоставляют мафиям кредиты с повышенными процентными ставками в ущерб продуктивным промышленным и сельскохозяйственным инвестициям» (М. Шоссудовски. Цит. раб.).

Кризис мирового долга 80-х вызвал падение цен на сырьё. Это резко сократило доходы «развивающихся» стран. Экономические меры, продиктованные Мировым Банком и Международным Валютным Фондом для того чтобы, как предполагалось, «восстановить» экономику этих стран, лишь обострили кризис легального бизнеса. В результате, ускорилось развитие экономики нелегальной, заполнившей пространство, образовавшееся на разоренных национальных рынках.

Согласно докладу Организации Объединенных Наций, «вторжение преступных синдикатов было облегчено программами структурного сокращения расходов, которые страны-должники были вынуждены принять в обмен на право доступа к кредитам Международного Валютного Фонда» (ООН. «Глобализация преступности». Нью-Йорк, 1995).

Здесь перед вами прямоугольное зеркало, в котором законность и незаконность обмениваются отражениями.

С какой стороны зеркала преступник?

С какой тот, кто его преследует?
Деталь 5:
Законное насилие незаконной власти?

Фигура 5 выстраивается путем изображения пятиугольника.

Государство, в условиях неолиберализма, стремится к самосокращению до «необходимого минимума». Так называемое «государство-благодетель», не только превратилось в не более чем устаревший термин, но и продолжает избавляться от всего, что составляло его сущность и вскоре останется ни с чем.

В кабаре глобализации перед нами — «шоу» государства, исполняющего «танец на столе» и сбрасывающего с себя последние одежды, пока на нем не останется последнего необходимого элемента — репрессивных сил. Уничтожена его материальная база, аннулированы его возможности суверенитета и независимости, смазаны различия между политическими классами. Национальные государства более или менее быстро превращаются в обыкновенный аппарат «безопасности» мегапредприятий, которые возводит неолиберализм в ходе этой Четвёртой мировой войны.

Вместо того, чтобы направить общественные средства на социальные нужды, государства предпочитают улучшать состав, вооружение и подготовку своих репрессивных сил, с тем чтобы эффективно справиться с задачей, которую политика уже давно перестала выполнять — контроль над обществом.

Репрессивные аппараты современных государств называют себя «профессионалами законного насилия». Но что делать, если насилие уже подчинено законам рынка? Где находится насилие законное и где незаконное? На какую монополию на насилие могут претендовать полуразрушенные национальные государства, если свободная игра спроса и предложения оспаривает у них эту монополию? Разве мы не убедились в детали 4, что отношения между организованной преступностью, правительствами и финансовыми центрами более чем тесны? Разве не очевидно, что организованная преступность владеет целыми армиями, единственным сдерживающим фактором которых является огневая мощь противника? Таким образом, «монополия на насилие» уже не принадлежит национальным государствам. Современный рынок выставил её на продажу…

Всё это к слову, потому что кроме полемики о насилии законном и незаконном, существует ещё и дискуссия (думаю, ложная) о насилии «рациональном» и «иррациональном».

Определённый сектор мировых интеллектуальных кругов (настаиваю на том, что деятельность интеллектуалов мира намного сложнее, чем просто быть «правыми или левыми», «сторонниками правительства или оппозиционерами», «и т.д. хорошими или и т.д. плохими») утверждает что к насилию можно прибегнуть «рациональным» образом, направлять его «выборочно» (есть даже те, кто говорит о «техническом изучении рынка насилия») и применять его с «хирургической» точностью против зол общества. Идеи, наподобие этих, вдохновили недавнюю гонку вооружений в странах Американского Союза: «хирургическое», точное оружие и военные операции как скальпель «нового мирового порядка». Так родились «умные бомбы» которые, как мне рассказывал один репортёр, покрывавший «Бурю в пустыне», не столь «умны» и «колеблются» в том чтобы отличить больницу от ракетного склада; в случае подобного «сомнения» «умные бомбы» не воздерживаются, а разрушают). Но в конце концов, Персидский залив, как говорили товарищи из сапатистских селений, находится слишком далеко от столицы штата Чьяпас (хотя положение курдов до озноба по спине похоже на происходящее с индейцами в стране, считающей себя «демократической» и «свободной»), так что довольно о «той» войне, когда у нас есть «наша».

Итак, спор о насилии «рациональном» и «иррациональном» открывает путь к одной интересной, и, к сожалению, небесполезной в настоящее время, дискуссии. Можно было бы спросить, например, что понимается под «рациональным». Если ответ — «государственные соображения» (предполагая, что они существуют, и, прежде всего, что можно было бы обнаружить у современного неолиберального государства хоть какие-нибудь соображения), в этом случае стоит задать вопрос, соответствуют ли эти «государственные соображения» «общественным соображениям» (предполагая, естественно, что в сегодняшнем обществе осталась какая-то доля рациональности), и более того — является ли «рациональное» насилие государства столь же «рациональным» и для общества. Здесь не о чем особо мудрствовать (если не от скуки), современные «государственные соображения» являются ничем иным, как «соображениями финансовых рынков».

Но как управляет современное государство своим «рациональным насилием»? И, вспоминая историю, сколько времени продолжается эта «рациональность»? Время, проходящее от одних выборов до следующих или до переворота (в зависимости от случая)? Сколько случаев государственного насилия, приветствовавшегося в свое время как «рациональное», признаются сегодня как «иррациональное»?

Леди Маргарет Тэтчер, «благодарно» вспоминаемая британским народом, побеспокоилась написать пролог к книге Каспара Вайнберга и Питера Швейцера «Следующая война» (Регнери Паблишинг, Инк. Вашингтон, Д.С. 1996).

В этом тексте госпожа Тэтчер делится некоторыми размышлениями о трёх общих чертах между миром «холодной войны» и миром после её окончания. Первая из них в том, что всегда будет достаточно агрессоров, угрожающих «свободному миру». Вторая заключается в необходимости военного превосходства «демократических государств» над возможными агрессорами. И третья общая черта состоит в том, что это военное превосходство должно быть, прежде всего, превосходством технологическим.

В конце пролога, так называемая «железная леди» следующим образом определяет «насильственную рациональность» современных государств: «Война может начаться по множеству различных причин. Но худший вариант обычно случается, если государственные власти считают, что могут достичь своих целей без войны или, по крайней мере, путём ограниченной войны, которая может быть быстро выиграна — и впоследствии этот расчет не оправдывается».

Сценарии «будущих войн» для господ Вайнберга и Швейцера это: Северная Корея и Китай (6 апреля 1998 г.)****, Иран (4 апреля 1999 г.), Мексика (7 марта 2003 г.), Россия (7 февраля 2006 г.) и Япония (19 августа 2007 г.). Таким образом, нет сомнений в том, кто является потенциальным агрессором — азиаты, арабы, латиноамериканцы и европейцы*****. Почти весь мир считается потенциальным агрессором, угрожающим современной «демократии».

Логично (по крайней мере, в рамках либеральной логики) — в настоящее время, власть (т.е. власть финансовая) понимает, что может «достичь свои цели» только путём войны, причём «не ограниченной войны, которая может быть быстро выиграна», а путём войны всеобъемлющей и всеобщей, мировой во всех отношениях.

И в этом отношении мы верим новому государственному секретарю Соединённых Штатов Мадлен Олбрайт, когда она заявляет: «Одной из приоритетных задач нашего правительства является то, чтобы экономические интересы Соединенных Штатов были обеспечены в мировом масштабе» («Уолл Стрит Джорнал», 21.01.1997 г.); следует понимать, поэтому, что весь мир (я хочу сказать «весь-весь») является театром операций этой войны.

Таким образом, можно прийти к выводу, что если спор о «монополии на насилие» происходит не в рамках рыночных законов, а ставится под сомнение снизу, мировая власть «обнаруживает» в этом вызов «потенциального агрессора». В этом заключается один из вызовов (один из наименее изученных и наиболее «осуждаемых», среди многих других), брошенный индейцами Сапатистской Армии Национального Освобождения (САНО), которые восстали с оружием в руках против неолиберализма и ради человечества.

Это символ североамериканской военной мощи, пятиугольник (пентагон).

Новая «мировая полиция» претендует на то, чтобы «национальные» армии и полиции были просто «корпусом безопасности», гарантирующими «порядок и прогресс» в неолиберальных мегаполисах.
Деталь 6:
Мегаполитика и карлики

Фигура 6 выстраивается путем изображения матерного слова.

Как мы уже сказали раньше, национальные государства сегодня подвержены нападению со стороны финансовых центров и «вынуждены» раствориться внутри мегаполисов. Но неолиберализм не только ведёт свою войну «объединяя» страны и регионы. Его стратегия разрушения/обезлюдения и восстановления/упорядочения приводит к одной или же многим трещинам внутри государств.

В этом — парадокс Четвёртой мировой войны: начатая для уничтожения границ и «объединения» стран, она оставляет за собой умножение границ и расчленение стран, гибнущих в её когтях. Независимо от поводов, идеологий и знамен, нынешняя мировая динамика разрушения целостности национальных государств является последствием политики, тоже мировой, сознающей что может больше утвердить свою власть и создать оптимальные условия для своего воспроизводства только на руинах национальных государств.

Если у кого-нибудь остаются сомнения по поводу нашего определения этого процесса глобализации как мировой войны, он может отбросить их, подсчитав количество конфликтов, возникших или же вызванных в результате распада некоторых государств. Чехословакия, Югославия, СССР — показатели глубины этих кризисов, разбивающих вдребезги не только политическую и экономическую базу государств, но и их общественные структуры. Словения, Хорватия и Босния, как и нынешняя война внутри Российской Федерации с Чечнёй в качестве сценария, нам показывают не только трагическую участь социалистического лагеря, павшего в смертельные объятия «свободного мира»; во всём мире в различном масштабе и с разной степенью интенсивности повторяется этот процесс национального расчленения. Сепаратистские тенденции присутствуют в Испанском государстве (Страна Басков, Каталония и Галисия), в Италии (Падуа), в Бельгии (Фландрия), во Франции (Корсика), в Соединённом Королевстве (Шотландия и Уэльс) и в Канаде (Квебек). И ещё немало примеров в других странах мира.

Ранее мы указали на процесс возникновения мегаполисов, сейчас говорим о расчленении стран. Оба процесса протекают в результате разрушения национальных государств. Речь идёт о двух параллельных, независимых друг от друга процессах? Две стороны процесса глобализации? Симптомы надвигающегося мегакризиса? Не более чем просто изолированные явления?

Мы считаем, что речь идет о противоречии, характерном для процесса глобализации, одной из эссенций неолиберальной модели. Уничтожение границ для торговли, универсальность телекоммуникаций, суперавтострады информатики, повсеместное присутствие финансовых центров, международные договора об экономическом объединении, и вообще весь процесс глобализации, ликвидируя национальные государства, приводит к расчленению внутренних рынков. Они не исчезают и не растворяются в рынках международных, а лишь укрепляют свою расчленённость и умножаются.

Звучит противоречиво, но глобализация создает расчленённый мир, переполненый осколками, изолированными один от другого (и нередко находящимися в состоянии взаимной конфронтации). Мир, состоящий из замкнутых ячеек, едва связанных между собой зыбкими экономическими мостами (столь же постоянными как направление флюгера, которым является финансовый капитал). Мир разбитых зеркал, отражающих бесполезное мировое единение неолиберальной головоломки.

Но неолиберализм, претендуя объединить мир, не только расчленяет его, кроме этого он создает политико-экономический центр, который руководит этой войной. И поскольку, как мы отмечали раньше, финансовые центры навязывают свой закон (закон рынка) странам и группам стран, нам необходимо заново определить границы и горизонты политики, т.е. политической деятельности. Поэтому имеет смысл говорить о мегаполитике, именно на этом уровне определится «мировой порядок».

Когда мы говорим «мегаполитика», мы не имеем в виду число тех, кто является её действующими лицами. Их, находящихся в этой «мегасфере», мало, слишком мало. Мегаполитика охватывает политики национальные, т.е. подчиняет их своему единственному направлению, представляющим мировые интересы (которые обычно противоположны интересам национальным) и чья логика является исключительно рыночной, т.е. логикой экономической прибыли.

Исходя из этого экономистского (и преступного) критерия принимаются решения по поводу войн, кредитов, покупки и продажи товаров, дипломатических признаний, торговых блокад, политических поддержек, законов миграции, государственных переворотов, репрессий, выборов, международных политических объединений, международных политических разрывов, инвестиций, т.е., по вопросам выживания целых стран.

Мировая власть финансовых центров настолько велика, что они могут легко закрывать глаза на политическую окраску сил, находящихся у власти в той или иной стране, в случае если им гарантировано, что экономическая программа (т.е. данная часть, соответствующая мировой экономической мегапрограмме) останется без изменений.

Финансовые дисциплины навязываются самым разным цветам мирового политического спектра в случае прихода к государственной власти.

Мировая власть может терпимо относиться к левому правительству в любой части планеты, при условии непринятия этим правительством мер, противоречащих планам мировых финансовых центров. Но ни в коем случае не потерпит она укрепления альтернативы экономической, политической и общественной организации. Политики национальные, для мегаполитики, создаются карликами, которые должны исправно следовать диктату финансового гиганта. И будет так до тех пор, пока карлики не восстанут…

Здесь перед вами фигура, представляющая «мегаполитику». Вы поймёте бесполезность попыток поисков её рациональности и ещё то, что разматывая этот клубок абсолютно ничего не прояснится.
Деталь 7:
Мешки сопротивления

Фигура 7 выстраивается путем изображения мешка.

«Для начала, очень прошу тебя не путать Сопротивление с политической оппозицией. Оппозиция противостоит не власти, а правительству, и её полная и окончательная форма выражения — оппозиционная политическая партия; в то же время как сопротивление по определению (сейчас, наконец, да!) не может быть партией: смысл его существования не в том чтобы в свою очередь править, а в том, чтобы… сопротивляться»
Томас Сеговия. Книга обвинений. — Мехико, 1996 г.

Кажущаяся безотказность машины глобализации сталкивается с глухим неподчинением реальности. В то время как неолиберализм развивает свою мировую войну, по всей планете возникают группы несогласных, очаги неподчинения. Империя финансовых бирж сталкивается с противостоянием мешков сопротивления.

Да, мешков. Мешков всех размеров, разного цвета, различных форм. Их единственная схожесть — в сопротивлении «новому мировому порядку» и преступлению против человечества, которое несёт в себе неолиберальная война.

В попытке навязать свою экономическую, политическую, социальную и культурную модель, неолиберализм претендует подчинить себе миллионы людей и избавиться от всех тех, кому нет места в его новом разделении мира. Но выходит так, что эти «заменимые» восстают и сопротивляются власти, стремящейся их уничтожить. Женщины, дети, старики, молодёжь, коренные народы, экологисты, гомосексуалисты, лесбиянки, серопозитивные, трудящиеся и все те, кто не только «является лишним», но и «мешает» мировому порядку и прогрессу, восстают, организовываются и борются. Признавая себя равными и разными, исключённые из «современности» начинают плести ткань своего сопротивления процессу разрушения/обезлюдения и восстановления/реорганизации, который развивает в своей мировой войне неолиберализм.

Например, в Мексике, так называемая «Программа интегрального развития Истмо де Теуантепек» ставит задачу строительства современного международного центра складирования и сбыта товаров. Зона развития включает в себя промышленный комплекс, на котором рафинируется третья часть мексиканской нефти-сырца и вырабатывается 88% нефтехимических продуктов. Интерокеанические транспортные пути будут состоять из автострад, водной трассы, используя природные возможности зоны (реку Коацакоалькос), центральную оси — транссейсмической железнодорожной линии (за строительство которой отвечает пять фирм, четыре американских и одна канадская). Проект состоит в создании стратегической зоны, приносящей постоянный доход. Два миллиона местных жителей станут грузчиками, персоналом, контролирующим доступ, или уличными торговцами. (Ана Эстер Сесенья. Истмо де Теуантепек: граница национальной независимости // Ла Хорнада дель Кампо 28 мая 1997.). Кроме того, на юго-востоке Мексики, в Лакандонской сельве, начинает осуществляться «Программа Регионального Поддерживаемого Развития Лакандонской сельвы». Её реальная задача заключается в передаче капиталу индейских земель, которые кроме своего богатства человеческим достоинством и историей, обладают ещё щедрыми нефтяными и урановыми месторождениями.

Одним из предcказуемых результатов этих проектов станет расчленение Мексики (отделение юго-востока от остальной части страны). Кроме этого, и поскольку речь идет о войнах, одной из целей перечисленных проектов является ликвидация повстанческого движения. Эти проекты — часть клещей призванных удушить антинеолиберальное восстание, начатое в 1994 году. Объект операции — восставшие индейцы Сапатистской Армии Национального Освобождения (САНО).

(Тема восставших индейцев требует следующего отступления: сапатисты считают, что в Мексике (внимание — в Мексике) восстановление и защита национального суверенитета является частью антинеолиберальной революции. Парадокс заключается в том, что САНО обвиняют в попытке расчленения мексиканского государства. На самом деле, единственными, заявившими о своих сепаратистских устремлениях являются предприниматели штата Табаско (богатого нефтью) и федеральные депутаты Чьяпас, принадлежащие ПРИ******. Сапатисты считают, что перед лицом угрозы глобализации необходима защита государства и что попытки разделить Мексику происходят не от справедливых требований автономии для индейских народов, а от правящих кругов. САНО и лучшие силы национального индейского движения хотят не отделения индейских народов от Мексики, а признания в качестве части страны, имеющей свои особенности. И не только этого, ещё они хотят для всей Мексики демократии, свободы и справедливости. Парадоксы продолжаютя, потому что пока САНО борется за защиту национального суверенитета, Мексиканская Федеральная армия борется против этой защиты и защищает правительство, которое уже разрушило материальную базу национального суверенитета и передало страну не только крупному иностранному капиталу, но и наркобизнесу).

Но не только в горах юго-востока Мексики идет сопротивление и борьба против неолиберализма. В других частях Мексики, в Латинской Америке, в Соединенных Штатах и в Канаде, в Европе Масстрихского соглашения, в Африке, в Азии и в Океании множатся мешки сопротивления. У каждого из них своя собственная история, свои различия, свои схожести, свои требования, своя борьба, свои достижения. И если у человечества есть ещё надежды выжить, стать лучше, надежды эти находятся в мешках, которые создают исключённые, излишние, ненужные.

Это модель мешка сопротивления, но не обращайте на него особого внимания. Сущестует столько моделей сколько есть сопротивлений и сколько миров есть в мире.

Так что, изобразите ту модель, которая вам больше нравится.

В этом деле мешков и сопротивлений богатство заключается в многообразии.

Существуют, и в этом не может быть никаких сомнений, ещё много других деталей мировой головоломки. Например — средства информации, культура, экологическое загрязнение, пандемии. Здесь мы хотели показать только общие черты семи из них.

Но и этих семи достаточно, чтобы вы, после их изображения, раскраски и вырезания, обнаружили, что невозможно собрать их в единое целое. И в этом проблема мира, который глобализация попыталась переделать — детали не совпадают.

И поэтому, и по многим другим причинам, для которых нет места в этом тексте, необходимо сделать новый мир. Мир, в котором будет место для многих миров, место для всех миров…

P.S., где рассказаны мечты, в которых гнездится любовь. Со мной рядом отдыхает море. Давно оно разделило печали, сомнения и немалые мечты, но сейчас спит со мной горячая ночь сельвы. Я смотрю на её взлохмаченную во сне пшеницу и опять поражаюсь тому, что она всегда такая же: тёплая, свежая и близкая. Но волна удушья, подкатившая к горлу, поднимает меня на ноги, берёт мою руку и вкладывает в неё перо, чтобы вернуть в сегодняшний день, как столько лет назад, Старика Антонио*******.

Я попросил Старика Антонио, чтобы он проводил меня разведать реку вниз по течению. Из еды у нас с собой было только немного кукурузной муки. Часами мы следуем вдоль капризного русла, тем временем как голод и жара становятся всё сильнее. Всю вторую половину дня мы проводим, преследуя стадо диких свиней. Когда удалось к ним приблизиться, уже почти стемнело, но огромный горный кабан вдруг отделяется от группы и атакует нас. Я блистаю всеми своими военными знаниями, бросаю оружие и вскарабкиваюсь на ближайшее дерево. Старик Антонио, вместо того чтобы броситься бежать, со своей обычной невозмутимостью отступает за заросли камыша. Громадный кабан со всей своей мощью проносится совсем рядом, но оказывается запутавшимся среди лиан и колючих кустарников. До того как он успевает освободиться, Старик Антонио поднимает свой старый карабин и одним выстрелом в голову решает на этот день вопрос ужина.

Уже глубокой ночью, закончив чистить мою современную автоматическую винтовку (М-16, калибр 5.56 мм, переключатель частоты, эффективная дальность выстрела 460 метров, не считая телескопического прицела, штатива и магазина с 90 патронами), сажусь писать мой походный дневник, и опуская подробности происшедшего, отмечаю: «Столкнулись с кабаном и А. пристрелил его. Высота 350 м.н.у.м. Дождя не было»

Когда мы ждем пока сварится мясо, я говорю Старику Антонио, что соответствующая мне часть кабана пригодится для праздника, который готовится в лагере. «Праздник?», — переспрашивает он, раздувая пламя костра. «Да», — говорю, — «Не важно когда, всегда найдётся что-нибудь, чтобы праздновать». После этого продолжаю о том, что мне кажется блестящей диссертацией об историческом календаре и праздниках сапатистов. Старик Антонио слушает молча и, предполагая, что всё это его не интересует, я укладываюсь спать.

В полусне вижу, как Старик Антонио берет мой блокнот и что-то в нём записывает. Утром, после завтрака, делим мясо и каждый возвращается своей дорогой. Вернувшись в наш лагерь, я докладываю о результатах руководству и показываю мой дневник, где отражены все события. «Это не твой почерк», — говорят мне, показывая страницу дневника. Там, после моих отметок последнего дня, вижу написанное большими буквами Стариком Антонио:

«Если у тебя не может быть одновременно и разума и силы, всегда выбирай разум и позволь, чтобы у врага была сила. Во многих боях может побеждать сила, но во всей борьбе всегда побеждает разум. Власть имущие никогда не смогут извлечь разума из своей силы, но мы всегда сможем извлечь силу из разума».

И ниже, очень мелкими буквами: «С праздником».

Стоит ли говорить, что аппетит у меня пропал. Праздник, как обычно, прошел очень весело. «Странница с косой» находилась, к счастью, пока очень далеко от «хит-парада» сапатистов…

Комментарии переводчика:

* Здесь Маркос не уточняет, какую часть населения США составляют «самые бедные североамериканцы». Эта цифра поэтому достаточно относительна.

** По данным Мировой Организации Труда, в начале 1999 г. число работающих детей (возраст от 5 до 14 лет), составляло более 250 миллионов, причем около 70% из них — в опасных или вредных для здоровья условиях.

*** Согласно официальной статистике Европейского Экономического Союза, в 1998 г. в странах ЕЭС число безработных составляло уже 10.9% от трудоспособного населения.

**** Материал подготовлен в июле 1997 г.

***** Ещё одна неточность. Иранцы не являются арабами, и с этнической точки зрения относятся к персидской группе. Неточность вызвана, видимо, тем, что Иран является частью мусульманского мира. Впрочем, как и далеко на все жители России могут считаться европейцами.

****** Институционная Революционная Партия — партия власти, правящая в Мексике с 1917 г.

******* Старик Антонио — реально существовавший персонаж, индеец-цоциль, проживавший в одной из общин Лакандонской сельвы, который сыграл решающую роль в становлении нынешей личности Маркоса. Его гид и наставник в первые годы пребывания в горах.

С его помощью Маркосу пришлось преодолеть множество идеологических и культурный стереотипов и приблизиться к неизвестной ему ранее реальности мира индейских общин Лакандонской сельвы, с их мировосприятием, историей, системой ценностей, социальными отношениями и богатейшей мифологией, столь отличными от нашей иудейско-христианской культуры. Старик Антонио появляется в большинстве литературных произведений Маркоса, как носитель мудрости и гуманизма коренных народов, неизвестных «цивилизованному миру» других культур и цивилизаций человечества, подлежащих сегодня уничтожению по причине их бесполезности для нынешней рыночной глобализации.
Горы юго-востока Мексики,
декабрь 1994 г.
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Письмо отправителям, оставшимся без ответа

Соответствующим адресатам:

С тех пор как я родился
Всего я избегаю.
Меня во мне закрыли,
Но я бежал оттуда.

По горам и по долинам
Душа моя меня ищет.
И дай ей бог, чтобы больше
Она меня не нашла.

Фернандо Пессоа

Тем временем, как я это пишу, с одной стороны наши товарищи докладывают о подготовке наступления наших подразделений, а с другой — догорает последняя стопка писем, оставшихся без ответа. Поэтому я пишу вам. Всегда я ставил перед собой задачу ответить на все и каждое из пришедших нам писем. Я считал, и продолжаю считать, что это наименьшее из того, что мы можем сделать, чтобы ответить взаимностью стольким людям, побеспокоившихся написать нам пару строк и рискнувшим поставить свое имя и адрес в ожидании ответа. Возобновление войны неизбежно. Я должен окончательно отказаться от мысли хранить эти письма, я должен их уничтожить, потому что если они попадут в руки правительству, они могут создать проблемы для многих хороших людей и для очень немногих — плохих. И вот уже языки пламени набрали высоту и цвета меняются, иногда превращаясь в переливчатый синий, который не перестает удивлять в эту ночь сверчков и далеких молний, что приближаются к холодному декабрю предсказаний и неоплаченных счетов. Да, их было много. Я успел ответить на некоторые, но едва уменьшалась одна стопка, немедленно приходила их следующая пачка. «Сизиф» — сказал я себе. «Или орел, пожирающий внутренности Прометея» — добавляет мое второе я, всегда такое своевременное со своим ядовитым скептицизмом. Хочу быть честным с вами и признаться, что в последнее время пачка приходящих писем становится все тоньше и тоньше. Сначала я подумал, что это результат происков правительства, но постепенно мне стало ясно, что люди, пусь даже хорошие, устают… и перестают писать… и иногда перестают бороться…

Да, я знаю, что написать письмо это не совсем то же самое, что взять штурмом Зимний дворец, но письма эти позволяли нам бывать так далеко… Один день мы проводили в Тихуане, другой — в Мериде, иногда — в Мичоакане или в Герреро, или в Веракрусе, или в Гуанахуато, или в Чиуауа, или в Найарите, или в Керетаро, или в столице— В других случаях мы попадали еще дальше — в Чили, в Парагвай, в Испанию, в Италию, в Японию. И хотя эти путешествия вызвали у нас не одну улыбку, согрели нас в ночи холодной бессонницы и освежили нас в дни изнуряющей жары, теперь они окончены.

И как я уже сказал вам, я поставил перед собой задачу ответить на все письма и мы, странствующие рыцари, умеем выполнять обещания (кроме, разумеется, любовных) так что взывая к добродетели, призванной облегчить моё тяжкое бремя вины, нижайше прошу у всех вас дозволения ответить вам одним разящим посланием, в котором вы можете вообразить себя как частных адресатов столь нерегулярной корреспонденции.

И поскольку этот расклад в мою пользу, потому что протестовать или выразить своё несогласие вы не можете (можете, конечно, но я об этом не узнаю, т.к. корреспонденция и прочее будут уже бесполезны), перехожу к следующей части и даю зелёный свет неумолимой диктатуре, владеющей моей искусной правой рукой, когда о писании писем речь. И разве можно не начать это письмо со стихов Пессоа, в которых — и проклятие и пророчество, и гласят они примерно следущее…

Тот взгляд, который смотрит,
Не видя, возвращаясь;
И говорим вдвоём мы
О чём молчали раньше.
Конец или начало?

Такого-то такого-то числа такого-то месяца непередаваемого 1994 г.

Соответствующим адресатам:

Хочу говорить с вами о том, что началось в январе и продолжается до сих пор. Большинство из вас написали нам, чтобы сказать спасибо. Представьте себе наше удивление, когда мы читали ваше послание, в котором вы благодарили нас за то что мы существуем. Самое ласковое, например, что я получаю от наших войск, когда попадаю на одну из позиций — это жест вынужденного смирения. Я удивляюсь своему удивлению, и когда удивляешься от удивления могут произойти самые непредвиденные вещи. Бывает, например, что я слишком сильно кусаю трубку и отламывается мундштук. Бывает, например, что я не могу найти замазку, чтобы починить его. Бывает, например, что в поисках какой-нибудь другой трубки я натыкаюсь на конфету и совершаю грубую ошибку тем что выдаю мою находку этим характерным звуком, издающимся исключительно конфетами в целофановой упаковке, и который эта чума, именуемая «детьми», может услышать за десятки метров, а то и за километры, если ветер в их пользу. И бывает, например, что когда я увеличиваю громкость магнитофончика чтобы заглушить шелест целлофана песней со словами…

Имеющий нынче песню
завтра бурю получит,
и тот кто сейчас в компании
будет ещё одинок,
идущий прямой дорогой
споткнется о страшные стулья.

Но песня всегда стоит бури,
компания — одиночеств.
И самое дорогое —
это агония спешки,
сколько бы стульев ни было
в нашей единственной правде.

в домике (потому что всё это неизменно происходит в домике, где крыша — это кусок картона, связка хвороста или клеёнка) возникает Эриберто, лицо которого выражает «наконец-то ты мне попался!», я делаю вид, что не вижу его и насвистываю одну песенку, которую насвистывали в фильме, названия которого я не помню, но главному герою она давала превосходные результаты, потому что под её насвистывание одна девушка, из тех что в самый раз для того, чтобы, как говорят в этих случаях, это самое, с улыбкой приближалась к нему, и я вдруг замечаю, что это приближается не девушка, а Эриберто. Вместе с ним идет Тоньита, со своей куклой-олоте* в руках. Тоньита — отказывающая в поцелуе «потому что очень колется», с источенными кариесом зубками, которой исполняется пять лет и наступает шесть — любимица Супа. Эриберто — самый быстрый плач Лакандонской сельвы, рисовальщик утят антиСУПмарин, ужас вьючных муравьев и рожденственского шоколада, любимец Аны Марии, наказание, которое послал какой-то злопамятный бог Супу, за то, что он нарушитель насилия и профессионал закона. Что? Не так? Хорошо, не беспокойтесь…

Внимание! Не отвлекайтесь и внемлите! Эриберто приходит и говорит, что Эва хнычет потому что хочет смотреть историю про поющую лошадку и майор ей не даёт, потому что он смотрит «Декамерон» Пазолини (Пьер Паоло Пазолини — знаменитый итальянский режиссёр, исключённый из компартии за гомосексуализм и преследуемый властями за то же самое плюс марксистские убеждения; в снятом в 1971 г. «Декамероне» Пазолини пытался, по его словам, «противостоять как излишней политизации и утилитаризму левых партий, так и нереальности массовой культуры» — Webmaster). Конечно, Эриберто не говорит «Декамерон», но я это заключаю из его слов, что «майор смотрит только этих голых старух». Для Эриберто все женщины, носящие юбку до колен и выше — «голые», и все женщины, которые старше четырех лет, исполнившихся недавно Эве, — «старухи». Я знаю, что всё это — часть тщательно подготовленной Эриберто грязной стратегии, с целью завладеть конфетой, целлофановая обертка которой прозвучала как сирена «Титаника» в тумане, и Эриберто со своими утятами уже спешит на помощь, потому что нет в этом мире ничего более печального, чем конфета без ребенка, вызволяющего её из целлофанового плена.

Тем временем, Тоньита обнаруживает игрушечного кролика, «которого невозможно испачкать», т.е. черного цвета и решает окунуть его в одну из луж, что согласно её понятиям обладает всеми необходимыми характеристиками для проведения испытаний качества.

Перед этой атакой, целью которой является «генеральное командование САНО», я делаю вид, что оочень сосредоточен моим писанием. Эриберто замечает это и рисует утёнка, которого непочтительно называет «Суп». Я притворяюсь обиженным, потому что Эриберто настаивает, что мой нос похож на утиный клюв. Тоньита кладет на камень вымазанного в грязи кролика рядом с олоте и оценивает их критическим взглядом. Мне кажется, что результат её не удовлетворяет, потому что она отрицающе качает головой с тем же упрямством, с которым отказывает мне в поцелуях. Эриберто кажется признает свое поражение перед лицом моего безразличия, и уходит, и я остаюсь доволен своей сокрушительной победой, когда вдруг замечаю, что конфеты на месте нет, и вспоминаю, что когда я рассматривал его рисунок, Эриберто сделал какое-то странное движение. Он увел её у меня из-под носа! И поверьте, в случае с таким носом, это особенно обидно. Мне становится грустно, и ещё более грустно от того, что я замечаю, что Салинас** уже собрал чемоданы чтобы перейти в ВТО*** и мне кажется, что он был несправедлив с нами, навесив на нас ярлык «нарушителей». Если бы он был знаком с Эриберто, он бы понял, что в сравнении с ним мы законопослушнее, чем само руководство PRI (правящая Институционно-Революционная Партия — Webmaster). Ладно, вернемся к тому, что я был удивлен своим удивлением, читая ваши послания с этим «спасибо», которое иногда было адресовано Ане Марии, иногда — Рамоне, Тачо, Мою, Марио, Лауре или любому и любой из мужчин и женщин, скрывающим свои лица, чтобы быть увиденными другими и открывающими их, чтобы ото всех укрыться.

Я готовлю наилучший из своих реверансов, чтобы поблагодарить за столько благодарностей, когда в дверях появляется Ана Мария с хнычущим Эриберто за руку и спрашивает, почему я не хочу дать Эриберто конфету. «Что, я не хочу дать ему конфету?», — говорю и с удивлением смотрю на лицо Эриберто, на котором следы конфеты умело замаскированы слезами и соплями, что привлекло Ану Марию на его сторону. «Да», — неумолимо продолжает Ана Мария, — «Эриберто сказал, что он отдал тебе рисунок в обмен на конфету, а ты не сдержал слова». Я чувствую себя жертвой столь несправедливого обвинения, что лицо моё становится похожим на лицо экс-президента PRI, готовящегося овладеть могущественным государственным секретариатом и поднимающегося на трибуну, чтобы произнести лучшую из своих речей, когда Ана Мария просто берет неизвестно откуда взявшийся кулёк с конфетами и отдаёт его — весь! — Эриберто. «Бери», — говорит она, — «сапатисты всегда держат своё слово». И они вдвоём уходят. Я остаюсь ооочень грустным, потому что конфеты эти были приготовлены Эве на день рождения, которой не знаю уже сколько исполняется, потому что когда я спросил у ее мамы, сколько ей лет, она мне сказала, что шесть. «Но вы же совсем недавно мне сказали, что ей только что исполнилось четыре», — упрекнул я. «Да, ей исполнилось четыре, идёт пятый, то есть теперь ей будет шесть», — тоном, не допусающим никаких возражений отвечает мне сеньора и оставляет меня, вынуждая вновь пересчитывать всё это на пальцах и сомневаться во всей нашей предыдущей образовательной системе, ясно учившей тому, что 1+1=2, 6*8=48 и прочим столь же серьёзным вещам, но которые, как это становится очевидно, оказываются совершенно иными в горах юго-востока Мексики, и здесь действует другая математическая логика. «Мы, сапатисты, совершенно другие», заявил однажды Монарх, когда рассказывал мне, что когда он остаётся без тормозной жидкости, он просто мочится в резервуар. В другой раз, например, мы праздновали один день рождения. Собралась «молодёжная группа» и организовала «сапатистскую олимпиаду» — «ведущая мероприятия» ясно сказала, что дальше следовало соревнование по прыжкам в длину, что значит «кто выше прыгнет», а потом — в высоту, в смысле «кто прыгнет дальше». Я опять занялся счётом на пальцах, когда пришел лейтенант Рикардо и сообщил мне, что на завтрашнее утро для именинника поготовлены утренние куплеты. «Где будет исполнена серенада?» — спросил я, радуясь, что всё вернулось в норму, потому что петь утренние куплеты с утра мне показалось совершенно логичным. «На кладбище», — ответил Рикардо. «На кладбище?» — повторил я и вернулся к счёту на пальцах. «Да, потому что это день рождения товарища, погибшего в январских боях» — говорит мне Рикардо и уходит, так как уже объявили начало конкурса по бегу «ползком».

«Да», — сказал я себе, — «праздник дня рождения для мёртвого. Совершенно логично… в горах юго-востока Мексики». Вздыхаю.

Я вздыхаю от ностальгии, вспоминая добрые старые времена, когда плохие были плохими и хорошие — хорошими, когда ньютоново яблоко продолжало своё неудержимое падение с дерева в руку ребенка, когда у мира был запах школьного зала первого дня занятий — запах страха, запах тайны, запах нового. Я вовсю погружен в это вздыхание, когда появляется Бето и бесцеремонно спрашивает, остались ли у меня пузыри, и не дожидаясь ответа начинает рыться среди карт, оперативных планов, военных приказов, табачного пепла, сухих слёз, красных цветков, нарисованных фломастером, патронташей и вонючей маски. Наконец где-то Бето находит пакетик с пузырями и фотографию какой-то красотки из журнала, которая выглядит достаточно потёртой (фотография, а не красотка). Несколько секунд Бето проводит в сомнении, выбирая между пакетиком с пузырями и фото, и решает то, что в этих случаях решают все дети, — забирает и то, и другое. Я всегда говорил, что это не командование, а детский сад. Вчера я попросил Моя, чтобы он установил вокруг несколько антиперсональных мин. «Ты думаешь, сюда придут солдаты?», — озабоченно спросил он. Я не в силах справиться с дрожью во всём теле ответил: «Солдаты — не знаю, а вот дети…». Мой с пониманием присаживается и начинает объяснять мне довольно сложную систему ловушки («для дураков», как он говорит), состоящей из замаскированной ямы и заточенных колов с ядом на дне. Эта идея мне нравится, но чем-чем, а дураками этих детей не назовешь, так что я в ответ предлагаю ему протянуть вокруг проволоку под высоким напряжением и установить на входе станковые трехствольные пулеметы. Мой вновь сомневается и говорит, что ему пришла в голову одна ещё лучшая идея и уходит, оставляя меня в сомнениях…

На чём мы остановились? Ах, да! На конфетах, которые были для Эвы, но их забрал Эриберто. Я делаю по радио срочное сообщение с просьбой поискать во всех наших лагерях и передать мне какой-нибудь кулёк с конфетами, чтобы возместить подарок для Эвы, когда вышеупомянутая собственной персоной предстает передо мной с кастрюлькой тамалес****, «которые передала моя мама, потому что сегодня у меня день рождения», и смотрит на меня этими своими глазами, которые лет через десять приведут не к одной войне.

Я благдарю её как могу и говорю ей — а что мне ещё остается? — что у меня для неё подарок. «И де он?», — говорит-просит-требует Эва, и я начинаю покрываться потом, потому что нет ничего страшнее, чем этот взгляд чёрного укора, и перед моим оцепеневшим молчанием взгляд Эвы постепенно превращается, как в этом другом фильме «Святой против оборотня»… и в этот момент, чтобы добить меня окончательно, появляется Эриберто, он пришёл выяснить «перестал ли уже Суп на него сердиться». Я начинаю смеяться, чтобы выиграть время и просчитать, достанет ли отсюда мой пинок до Эриберто… и тут Эва замечает, что у Эриберто в руках уже заметно похудевший кулек с конфетами и спрашивает у него, кто ему дал конфеты, и Эриберто липким от шоколада голосом говорит ей: «Чуп», я не замечаю, что Эриберто хотел сказать «Суп», пока Эва не поворачивается ко мне и не напоминает: «И мой подарок?». Эриберто прячет глаза, когда слышит «подарок», выбрасывает уже пустой кулёк от конфет, подходит к Эве и говорит мне с бесконечным цинизмом: «Да, и наш подарок?». «Наш?», — повторяю я, вновь пытаясь просчитать траекторию пинка, но в этот момент вижу, как поблизости рыщет Ана Мария, и с сожалением отказываюсь от этой идеи. Тогда я говорю: «Я его спрятал». «Де?», — спрашивает Эва, в стремлении избежать всей этой загадочной части. Эриберто, в отличие от неё, принял мои последние слова как вызов и уже открывает мой рюкзак и начинает откладывать в сторону одеяло, высотомер, компас, табак, коробку с патронами, носок, и в этот момент я его останавливаю убедительным окриком: «Не там!». Тогда Эриберто пикирует на рюкзак Моя и уже начинает открывать его, когда я добавляю: «Чтобы знать, где спрятан подарок, вы должны разгадать сказку». Отчаявшийся оттого, что ремни рюкзака майора оказались затянуты очень крепко, Эриберто подходит и садится возле меня. Эва тоже. К нам подсаживаются Бето и Тоньита. И вот я уже зажигаю трубку, чтобы дать себе время подумать о масштабах проблемы, в которую я встрял с этой загадкой, когда ко мне приходит старик Антонио, и указав жестом на маленького серебряного Сапату, прикрепленного к сандалии, повторяет, на этот раз, моими устами
Историю вопросов

В этих горах поджимает холод. В этом походе в разведку, за десять лет до январского рассвета, меня сопровождают Ана Мария и Марио. Они тогда только-только пришли в партизанский отряд и я — в то время лейтенант пехоты — должен был обучить их тому, чему другие обучили меня — жизни в горах. Вчера я впервые столкнулся со стариком Антонио. Мы оба соврали. Он, сказав, что шёл смотреть свою мильпу*****, и я — что был на охоте. Мы обы знали, что врали, и знали, что оба знаем об этом. Я оставил Ану Марию на намеченной нами тропе, а сам вернулся к реке, чтобы попытаться найти на карте высоченный холм, который виднелся напротив и, если удастся, ещё раз встретить старика Антонио. Он, наверное, подумал то же самое, потому что вновь появился точно в месте нашей вчерашней встречи.

Так же как и вчера, старик Антонио садится на землю, опирается спиной на покрытый зеленым мхом ствол и начинает скручивать сигарету. Я сажусь напротив и зажигаю трубку. Старик Антонио начинает:

— Ты не на охоте.

Я отвечаю: «А Вы не на мильпе». Что-то заставляет меня обращаться к нему, человеку неопределённого возраста, с выдубленным как кедровая кора лицом, и которого я вижу во второй раз в жизни, на «Вы», с уважением.

Старик Антонио улыбается и добавляет: «Я слышал о вас. В ущельях говорят, что вы бандиты. В моем селении обеспокоены, потому что вы можете быть в чём-то таком замешаны».

«И Вы думаете, что мы — бандиты?», — спрашиваю я. Старик Антонио выпускает большой клуб дыма, кашляет и отрицательно качает головой. Я вдохновляюсь и задаю ему следующий вопрос: «И кто-же мы такие по-Вашему?».

«Лучше ты сам скажи мне это», — отвечает Старик Антонио и застывает, глядя мне в глаза.

«Это очень длинная история», говорю я и начинаю рассазывать ему о Сапате и Вилье, и революции, и земле, и несправедливости, и голоде, и невежестве, и болезнях, и репрессиях, и остальном. И заканчиваю мою речь фразой «и таким образом мы — Сапатистская Армия Национального Освобождения». И жду на лице старика Антонио, на протяжении всего разговора непрерывно смотревшего мне в глаза, какой-нибудь реакции.

«Расскажи мне ещё об этом самом Сапате», говорит он мне после следующей порции дыма и кашля.

Я начинаю с Аненекуилько, продолжаю планом Аялы, военной кампанией, организацией народов и предательством в Чинамеке. Когда я заканчиваю, старик Антонио продолжает глядеть на меня.

«Не так это было», — говорит он мне. Я делаю удивлённый жест и успеваю лишь пробормотать: «Нет?». «Нет», настаивает старик Антонио: «Я расскажу тебе настоящую историю этого самого Сапаты».

Старик Антонио достает табак и «крутилку» и начинает свою историю, где соединяются и смешиваются старые времена с новыми, точно так же как смешивается и соединяется дым моей трубки и его сигареты.

«Много историй назад, когда самые первые из богов, те что создали мир, ещё бродили по ночам, беседовали два бога, имена которых были Ик’аль и Вотан. Оба они были одним целым. Когда один поворачивался — было видно другого, когда поворачивался другой — было видно первого. Они были противоположны. Один — чистый свет, как майское утро на реке. Другой был мраком, как пещера холодной ночью. И были они одним и тем же. Оба они были одним, потому что существование одного делало возможным существование другого. Но не двигались они, неподвижными оставались эти два бога, которые были одним и тем же. «Что нам делать» — спрашивали оба. «Грустно так жить, всегда на одном месте», — печалились оба, которые были одним. «Не кончается ночь», сказал Ик’аль. «Не кончается день», сказал Вотан. «Пойдём в путь», сказал один, который был обоими. «Как?», спросил другой. «Куда?», спросил один. И увидели они, что так они сдвинулись немного, сначала, чтобы спросить как, а потом, чтобы спросить куда. Обрадовался один, который был обоими, когда увидел, что они немножко сдвинулись. Попробовали они оба двигаться одновременно, но не смогли. «Что же нам делать?». И шевельнулся сначала один и потом — другой, и так они сдвинулись ещё чуть-чуть, и так они заметили, что движение удавалось, если сначала двигался один, а потом другой, и они договорились, что чтобы двигаться, сначала будет двигаться один, а потом другой, и так они начали двигаться, и никто не помнит, кто сдвинулся первый, когда они начали двигаться, потому что они очень обрадовались этому движению и «какая разница, кто был первый, если мы уже движемся?», — говорили два бога, которые были одним, и смеялись они, и первое, о чём они договорились, это устроить танец, и станцевали они, сначала шажок одного, потом шажок другого, и долго они танцевали, потому что довольны они были от своего открытия. Потом они устали от долгого танца и решили подумать о том, что делать дальше, и увидели они, что первый вопрос «как двигаться?» привёл к ответу «вместе, но по отдельности, как договорились» и этот вопрос их уже мало интересовал, потому что когда они это поняли, они уже двигались и другой вопрос возник тогда, когда они увидели что было два пути — один был очень коротким и заканчивался совсем рядом и было хорошо видно место, где заканчивался этот путь, но ногам их так понравилось ходить, что они быстро решили, что этот путь был для них слишком коротким, и не захотели они идти по короткому пути, и договорились они идти по пути длинному и уже было собрались отправиться в путь, когда их ответ, в котором они выбрали длинный путь, вызвал у них другой вопрос, о том «куда этот путь ведёт?», долго они думали над ответом, двое, которые были одним, и вдруг они поняли, что только если они пойдут по этому длинному пути, можно будет узнать, куда он ведёт, потому что если они так и останутся на месте думать, они так никогда и не узнают, куда ведёт длинный путь. И тогда они сказали себе оба, которые были одним: «пошли» и начали идти, сначала один и потом другой. И вскоре они поняли, что дорога по длинному пути занимает много времени и у них возник следующий вопрос «что нам сделать, чтобы смочь идти много времени?», и задумались они надолго и тогда Ик’аль сказал, что он не умеет идти днём, а Вотан сказал, что ему страшно идти ночью и остались они плакать, и потом вдруг они прекратили плач и договорились, потому что поняли, что Ик’аль может идти ночью, а Вотан может идти днем и что Ик’аль может вести Вотана ночью, и так нашли они ответ на вопрос о том как идти всё время. С тех пор боги идут с вопросами и никогда не останавливаются, никогда не приходят и никогда не уходят. И так настоящие мужчины и женщины научились тому, что вопросы служат для того, чтобы идти, а не для того, чтобы просто так оставаться на месте. И с тех пор настоящие мужчины и женщины чтобы идти спрашивают, чтобы приходить прощаются и чтобы уходить здороваются. И никогда не остаются на месте.»

Я продолжаю грызть ставший уже коротким мундштук трубки, в ожидании того, что старик Антонио продолжит, но он кажется не собирается этого делать. С опаской прервать нечто очень серьёзное, я спрашиваю: «И Сапата?».

Старик Антонио улыбается: «Теперь ты уже знаешь, что для того чтобы знать и чтобы идти, нужно спрашивать». Он кашляет и зажигает следующую сигарету, я не заметил в какой момент он свернул её, и среди струящегося из его губ дыма, падают слова, как семена в землю:

«Этот самый Сапата появился здесь, в горах. Он не родился, говорят. Просто, появился. Говорят, что это Ик’аль и Вотан, которые пришли сюда в своем долгом пути, и которые, чтобы не пугать добрых людей, превратились в одно. Потому что много уже прошли вместе Ик’аль и Вотан, и научились они тому, что они одно и могли уже легко превратиться в одно целое днём или ночью, и придя сюда, они превратились в одно и дали себе имя Сапата, и сказал Сапата, что пришел он в эти места, чтобы здесь найти ответ на вопрос куда ведёт длинный путь, и сказал он, что иногда он будет светом, а иногда мраком, но всегда он один и тот же, Вотан Сапата и Ик’аль Сапата, белый Сапата и чёрный Сапата, и что оба — это один и тот же путь для настоящих мужчин и женщин».

Старик Антонио достает из своего вещмешка целлофановый пакетик. Внутри — очень старая, 1910 г., фотография Эмилиано Сапаты. В левой руке, на уровне пояса, сжимает Сапата саблю. Правой он опирается на карабин, на груди его — два патронташа, и ещё на нём двухцветная чёрно-белая лента перекинута слева направо. Обе ноги его создают впечатление того, что он остановился и в то же время идёт и во взгляде его нечто, говорящее «я здесь», и вместе с этим «я уже иду». Видны две лестницы. На одной, ведущей из темноты, видны смуглые лица сапатистов, которые будто вышли из глубины чего-то, на другой лестнице, освещённой, нет никого и не видно откуда и куда она ведёт. Я бы соврал вам, если бы сказал, что сам заметил все эти детали. Это старик Антонио обратил на них моё внимание. На внутренней стороне фотографии написано:

Gen. Emiliano Zapata, Commander in Chief of the Southern Army.
Le General Emiliano Zapata, Chef de l’Armee du Sud.
C. 1910. Photo by: Agustin V. Casasola..

Старик Антонио говорит мне: «Этой фотографии я задал много вопросов. Благодаря этому я пришёл сюда». Он кашляет и выпускает струйку дыма. Он даёт мне фото. «Бери», говорит он. «Чтобы ты научился спрашивать… и идти».

«Когда приходишь, лучше попрощаться. Тогда не так больно, когда мы уходим«, говорит мне старик Антонио, протягивая мне руку, чтобы дать понять что уходит, то есть, что приходит. С тех пор, старик Антонио когда приходит, приветствует словом «прощай» и прощается, протягивая руку и говоря «сейчас приду». Старик Антонио встаёт. То же самое делают Бето, Тоньита, Эва и Эриберто. Я достаю из своего рюкзака фотографию Сапаты и показываю им.

— Он поднимается или спускается? — спрашивает Бето.

— Он идёт или остаётся на месте? — спрашивает Эва.

— Он достаёт или прячет шпагу? — спрашивает Тоньита.

— Он уже перестал стрелять или только сейчас начнёт? — спрашивает Эриберто.

Я не перестаю удивляться всем этим вопросам, которые задает мне эта фотография восьмидесятичетырехлетней давности, которую дал мне старик Антонио в 1984 году. Я смотрю на неё в последний раз, до того как подарить её Ане Марии и она, эта фото, задает мне ещё один вопрос — Это наше вчера или это наше завтра?

Уже в духе обсуждения серьёзных вопросов и с удивительной для её исполнившихся-четырёх-лет-пошедшего-пятого-то-есть-шести последовательностью, Эва наконец выдаёт мне — «и мой подарок?». Слово «подарок» вызывает ту же реакцию и у Бето, Тоньиты и Эриберто, то есть все они начинают кричать: «И мой подарок?». Я в окружении и на грани того, чтобы покончить с собой, но в этот момент появляется Ана Мария, которая так же как и почти год назад в Сан Кристобале, но при других обстоятельствах, спасает мне жизнь. Ана Мария несет большой-пребольшой кулёк с конфетами. «Вот ваш подарок, который приготовил вам Суп», говорит Ана Мария и смотрит на меня с видом «что-бы-вы-мужчины-делали-без-нас-женщин».

Пока дети договариваются, то есть дерутся, по поводу разделения конфет, Ана Мария по-военному приветствует меня и сообщает:

— Докладываю — войска готовы к выступлению.

— Хорошо, — говорю, вешая пистолет на ремень, — Выступаем, как обычно, на рассвете. — Ана Мария собирается уходить.

— Подожди. — говорю ей я. И отдаю ей фото Сапаты.

— И это? — спрашивает, глядя на неё.

— Пригодится. — отвечаю.

— Для чего? — настаивает она.

— Чтобы знать, куда мы идем. — отвечаю я, проверяя карабин. В небе маячит военный самолет…

Ладно, не отчаивайтесь, я уже почти заканчиваю это «письмо писем». Но сначала мне нужно выпроводить отсюда детей…

И наконец, отвечу на некоторые вопросы, которые наверняка у вас остались:

*

Знаем ли мы, на что идём? Да.
*

Знаем ли мы, что нас ждёт? Да.
*

Стоит ли? Да.

Кто из тех, кто может ответить «да» на три предыдущих вопроса, может остаться, сложив руки, и не чувствовать, что что-то рвётся внутри?

Хорошо. Привет и цветок для этой нежной ярости, думаю, она этого заслуживает.

P.S. для писателей, аналитиков и народа в целом. Выдающиеся перья нашли в сапатистском движении немало мест интересных, но они исказили нашу основную суть — национальную борьбу. Для них мы остались деревенскими жителями, способными осознать наше «животное состояние» и всё из него вытекающее, но неспособными, без «внешней» помощи, понять и сделать нашими такие концепции, как «народ», «родина», «мексика». Да, всё с маленькой буквы, в духе этого серого времени. Согласно им, борясь за наши материальные нужды мы были правы, но наша борьба за нужды духовные — это уже излишество. Будет понятным, если эти перья повернутся сейчас против нашего упрямства. Жаль, конечно, но кто-то должен быть последователен, кто-то должен сказать «нет», кто-то должен повторить свое «Хватит!», кто-то должен забыть о благоразумии, кто-то должен поднять достоинство и стыд выше жизни, кто-то должен… Ладно, я хотел только сказать им, этим выдающимся перьям, что мы понимаем осуждение, которое получим с их стороны. И в нашу защиту, я могу сказать лишь следующее — ничего из всего, что мы сделали, не было сделано для того, чтобы вам понравиться, всё, что нами сказано и сделано, — это для того, чтобы нравиться нам самим, делаем это мы из нашего вкуса к борьбе, к жизни, к слову, к пути… Нам помогали хорошие люди всех социальных классов, всех рас, всех полов. Некоторые — чтобы облегчить свои угрызения совести, другие — чтобы следовать моде, и большинство — по убеждению, из уверенности в том, что встретили нечто новое и хорошее. И мы, поскольку считаем себя людьми хорошими, всегда до того, чтобы что-то сделать, мы предупреждаем об этом, для того, чтобы другие учли это, чтобы подготовились, чтобы мы их не захватили врасплох. Я знаю, что это ставит нас в невыгодную ситуацию, но по сравнению с невыгодной ситуацией в технологии, мы тем более можем позволить себе не обращать внимания на невыгодную ситуацию в связи с потерей фактора неожиданности.

И этим хорошим людям, я хотел сказать им, чтобы оставались хорошими, чтобы не теряли веры, чтобы не позволили, чтобы скептицизм заключил их в сладкую тюрьму комформизма, чтобы продолжали искать, чтобы продолжали находить то, во что стоит верить, то, за что стоит бороться.

У нас были и замечательные враги. Перья, которые не ограничились осуждающими ярлыками или пустыми фразами, перья, которые искали сильных, серьёзных и убедительных аргументов, чтобы атаковать, осудить и изолировать нас. Я читал прекрасные тексты, осуждающие сапатизм и защищающие режим, который должен платить, причем дорого, чтобы создать видимость того, что он кому-то нравится. Жаль, что в конце концов, они встали на защиту дела бесполезного и напрасного, жаль что они провалятся вместе с этим рушащимся зданием…

P.S. Который на коне и с марьячи****** поёт под окном одной бабушки серенаду на слова Педро Инфанте, именуемую «Говорят, что я бабник», заканчивающуюся…

На дне любви моей сладкой
Одна есть средь струн и ран,
Что любит меня без оглядки
И без тарарираран.

Старушка моя прекрасна
Во мгле моих лет пустых
И сердцу её подвластна
Любовь, коей нет в других.

Перед бабушкой каждый из нас — ребенок, с болью теряющийся вдали… Прощай, бабушка, уже иду. Уже заканчиваю, уже начинаю…

* Олоте — кукурузная кочерыжка.

** Салинас — Карлос Салинас де Гортари — президент Мексики в 1988-1994 гг. от PRI.

*** ВТО — Всемирная Торговая Организация.

**** Тамалес — пироги из кукурузной муки.

***** Мильпа — поле, засеянное кукурузой в Мексике и Центральной Америке.

****** Марьячи — мексиканские народные музыканты.
20 февраля 1995 г.
Горы юго-востока Мексики
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Портрет СУПа*

Приходят коммюнике. Выглядит всё настолько в чёрном свете, что это уже начинает казаться кануном. Поражает цинизм с которым отрицается очевидное — ставка на военное решение. И мы? Вот так, уже почти скребёмся в небо. Это первое падение снизу вверх, я падаю.

Ладно. Привет и хорошо отточеного лезвия чтобы отскрести столько тумана.

P.S., описывающий 15 февраля 1995 г., шестой день нашего отступления (рекомендуем читать это каждый раз перед принятием пищи в качестве идеального диетического средства). Ночью 15-го мы собрались пить мочу. Говорю «собрались», потому что сделать этого не удалось — всех начало рвать после первого глотка. Сначало было обсуждение. Хотя все мы согласились с тем, что каждый будет пить только свою собственную мочу, Камило говорил, что нужно подождать до утра, чтобы моча в наших флягах остыла и мы смогли бы её выпить, представляя себе, что это освежающий напиток.

Защищая свою позицию, Камило использовал как аргумент, то, что он слышал как-то по радио, будто воображение может всё. Я с этим не согласился, предполагая, что чем больше пройдет времени, тем больше будет вони, и ещё заметил, что радио в последнее время не блистало своей объективностью. Моё второе я возразило, что отстаивание может помочь отделить аммиак, который осядет на дне. «Это из-за адреналина», сказал я, удивляясь том что скептицизм на этот раз принадлежал мне, а не моему второму я. Наконец мы решили сделать первый глоток, все вместе, одновременно и посмотреть что из этого получится. Не знаю кто начал «концерт», но почти одновременно всех нас вырвало всем выпитым и невыпитым. Так мы и остались валяться, ещё более обезвоженные, чем раньше. Как алкаши воняющие мочой. Думаю, вид у нас при этом был не очень боевой. Через несколько часов, незадолго до восхода, неожиданно пошел дождь, который позволил нам справиться с жаждой и совсем никудышним настроением. С первыми лучами шестого дня мы продолжили путь. К вечеру удалось добраться до окраины какой-то деревни. Камило отправился в деревню чтобы попросить какой-нибудь еды.

Вскоре он возвратился с куском холодной и жёсткой жареной свинины, с которым мы покончили на месте и без особых осторожностей. Через несколько минут у всех начались схватки. Понос был незабываемым. Потом мы совершенно обессиленные разлеглись у подножья лесистого холма. Федеральный патруль прошёл где-то в 500 метрах от нас. Они нас не обнаружили только благодаря тому, что Господь велик. Дерьмом и мочой от нас разило на километры…

P.S., утверждающий наше восстание.

Они могут прислать сюда ещё солдат. И сделать в каждой нашей деревне, как в Гуадалупе Тепейак, где на каждого жителя — взрослого или ребенка — приходится по 10 солдат, на каждую лошадь — по танку и на каждую курицу — по бронетранспортеру. Всего 5 тысяч солдат, патрулирующих опустевшее село и «защищают» свору отощавших псов и домашних животных, оставшихся без присмотра. Сделайте это во всех округах, во всех хуторах, на всех ранчо. Переполните солдатами весь штат Чьяпас…

Несмотря ни на что и несмотря ни на кого, горы юго-востока Мексики останутся территорией восставшей против плохого правительства. Останутся сапатистской территорией.

И так будет всегда…

P.S., который объясняет и утверждает.

Тем, кто прервал диалог и возобновил войну, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто делал вид, что желает политического решения, и тем временем готовил предательский военный удар, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто подготовил заговор чтобы найти повод, оправдывающий иррациональное, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто задерживал и пытал гражданских, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто убивал, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто бомбил и расстреливал с воздуха деревни, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто насиловал индейских женщин, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто грабил и лишал крова крестьян, не была САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто предал волю всей страны, заключавшуюся в требовании поиска политического решения конфликта, не была САНО. Это сделало правительство.

P.S., указывающий на несостоятельность выводов расследования, проведенного ГПМ**.

Если бы «Суп» прошел военную и политическую подготовку у сандинистов, он бы уже разыграл в «пиньяту»*** отобранные поместья, и выгнал бы из организации всех критически настроенных. Если бы «Суп» был подготовлен сальвадорцами, он бы уже подарил своё оружие Кристиани****. Если бы «Суп» был обучен русскими инструкторами, он бы уже бомбил Чечню, то есть, извините, Гуадалупе Тепейак.

Кроме того, какие «восставшие в связи с новым тысячелетием» «фундаменталистские» партизаны «под руководством белых профессионалов» ещё смогли бы осуществить такие военные акции, какие провела САНО в январе 1994 г. и в декабре 1994 г., когда удалось прорвать окружение? Какие партизаны ещё смогли бы сесть за стол диалога всего через пятьдесят дней после вооружённого восстания? Какие партизаны ещё призывали не пролетариат, как исторический авангард, а гражданское общество к борьбе за демократию? Какие партизаны ещё остаются в стороне, чтобы не вмешиваться в избирательный процесс? Какие партизаны ещё созывали национальное демократическое, гражданское и пацифистское движение, для того чтобы сделать невозможной военную альтернативу? Какие партизаны ещё спрашивают у своей базы поддержки, о том, что они должны сделать, перед тем, как что-либо делать? Какие партизаны ещё боролись не за власть, а за демократическое пространство? Какие партизаны ещё прибегли больше к словам, чем пулям?

P.S., назначающий себя «специальным следователем по делу СУПа» и приглашающий национальное и международное гражданское общество стать присяжными и вынести приговор. В столько-то часов и минут такого-то дня этакого месяца текущего года, перед настоящим P.S. предстает лицо мужского пола неопределённого возраста, от пяти до шестидесяти пяти лет, лицо которого закрыто одной из этих разновидностей одежды, что напоминают дырявый носок (и который гринго называют «скимаск» и латиноамериканцы «пасамонтаньяс»). Из особых примет лица можно выделить две больших выпуклости, одна из которых, как удалось заключить вследствие многократного чихания, является носом. Другая, если судить по выделению дыма и запаху табака, может быть трубкой, из тех, что используются моряками, интеллектуалами, пиратами и скрывающимися от правосудия. Пообещав говорить правду и одну только правду, допрашиваемый индивидуум назвался Маркосом Сельвогорским, сыном Старика Антонио и доньи Хуаниты, братом Антонио-сына, Рамоны и Сусаны, дядей Тоньиты, Бето, Эвы и Эриберто. Провозгласив себя физически здоровым и умственно вменяемым и подтвердив, что не подвергался никакому давлению со стороны (если не считать 60 тысяч федеральных солдат, ищущих его живым или мёртвым) допрашиваемый заявил и признал следующее:

Первое. Что родился в партизанском лагере, именуемом «Агуа Фриа», находящемся в Лакандонской сельве штата Чьяпас, в одну из ночей августа месяца 1984 г. Допрашиваемый говорит, что вновь родился 1 января 1994 г., и впоследствии неоднократно возрождался 10 июня 1994 г., 8 августа 1994 г., 19 декабря 1994 г., 10 февраля 1995 г. и каждый день и каждый час и каждую минуту и каждую секунду начиная с того дня и до момента дачи настоящего показания.

Второе.Что, кроме своего имени обладает следующими прозвищами: «Суб», «Субкоманданте», «Суп», «Супко», «Маркитос», «Красавчик Суп», «Супкин сын» и прочие, которые стыдливость этого Следователя P.S. не позволяет здесь воспроизвести.

Третье. Допрашиваемый признаёт, что начиная с момента своего рождения принимал участие в заговорах против теней покрывающих небо мексиканцев.

Четвёртое. Допрашиваемый признает, что до своего рождения, вместо того чтобы иметь всё, чтобы не иметь ничего, он решил не иметь ничего, чтобы иметь, таким образом, всё.

Пятое. Допрашиваемый признает, что в компании других мексиканцев, индейцев майя, в своем абсолютном большинстве, было решено заставить действовать лист бумаги, который, согласно допрашиваемому, преподавался когда-то ему в школе, потому что в нем указаны права мексиканских граждан и носит название «Политической Конституции Мексиканских Соединенных Штатов». Допрашиваемый сообщает, что в статье 39 этого листа бумаги говорится, что народ имеет право изменить свое правительство. Дойдя до этого пункта P.S., ревностно исполняющий свой долг, требует конфисковать этот столь подрывной лист бумаги, приказывает сжечь его без малейшей жалости, и после этого продолжает слушать показания индивидуума с выдающимся носом и загрязняющей воздух трубкой. Допрашиваемый признает, что в результате невозможности использовать это право мирными и законными путями, он вместе со своими сообщниками (именуемыми допрашиваемым «братьями») решил восстать с оружием в руках против верховного правительства и заявить своё «Баста!» лжи, которая, согласно допрашиваемому, правит нашими судьбами. Перед такой невероятной клеветой P.S. приходит в ужас и его передёргивает только от мысли о том, что может он остаться без честно заслуженной «кости».

Шестое. Допрашиваемый признает, что в случаях необходимости выбрать между удобством и долгом, допрашиваемый всегда выбирал долг. Эта декларация вызывает всеобщее неодобрение ассистентов, присутствующих на этих предварительных слушаниях и инстинктивный рефлекс P.S., прячущего руку в сумку.

Седьмое. Допрашиваемый признаёт, что всегда с подозрением относился ко всем истинам, именуемым высшими, за исключением тех, что происходят от человека и которые, по его словам, заключены в достоинстве, демократии, свободе и справедливости. Шумок несогласия пробегает по офису Святой Инквизиции, извините, Специальной Прокуратуры.

Восьмое. Допрашиваемый признаёт, что «его пытались запугать, купить, развратить, посадить и убить, но не запугали, не купили, не развратили, не посадили и не убили» («Пока», угрожающе уточняет Следователь P.S.

Девятое. Допрашиваемый признаёт, что с момента своего рождения он решил, что для него лучше умереть, чем отдать своё достоинсто тем, кто сделал из преступления и лжи современную религию. Эта столь непрактичная мысль вызывает у присутствующих циничную ухмылку.

Десятое. Допрашиваемый признаёт, что с тех пор он решил быть простым с людьми простыми и быть высокомерным с теми, у кого власть. К обвинениям, которые выдвинуты к допрашиваему P.S. добавляет статью о «неподчинении».

Одиннадцатое. Допрашиваемый признаёт, что верил и верит в человека, в его способность неустанного поиска того, как с каждым днем становиться немного лучше. Признает, что среди всего рода человеческого, наибольшую привязанность он испытывает к мексиканскому народу, и что верил, верит и будет верить в то, что Мексика это нечто большее, чем семь букв или недооцененный товар на международном рынке.

Двенадцатое. Допрашиваемый признаёт, что твёрдо убежден в необходимости свалить плохое правительство всеми средствами и повсеместно. Признаёт, что считает, что нужно построить новые политические, экономические и общественные отношения между всеми мексиканцами, и, уже заодно с этим, между всеми людьми. Следует указать, что от этих его столь нечистоплотных намерений у Следователя P.S. пробежали мурашки по спине.

Тринадцатое. Допрашиваемый признаёт, что всю свою жизнь до предпоследней секунды посвятит борьбе за то, во что верит.

Четырнадцатое. Допрашиваемый признаёт, что в качестве мелочного и эгоистичного акта посветит последний момент своей жизни смерти.

Пятнадцатое. Допрашиваемый признаёт, что этот допрос ему уже достаточно надоел. Это ему стоило сурового осуждения со стороны Следователя P.S., который объяснил допрашиваемому, что расследование должно продолжаться до тех пор, пока Верховный суд не найдет другой сказки, чтобы развлечь уважаемого судью.

После этих признаний, допрашиваемому было приказано признать себя немедленно невиновным или виновным по отношению к следующей серии обвинений. На каждое обвинение, допрашиваемый ответил:

*

Белые обвиняют его в том, что он чёрный. Виновен.
*

Чёрные обвиняют его в том, что он белый. Виновен.
*

Чистокровные обвиняют его в том, что он индеец. Виновен.
*

Индейцы предатели обвиняют его в том, что он метис. Виновен.
*

Мачисты обвиняют его в том, что он феминист. Виновен.
*

Феминисты обвиняют его в том, что он мачист. Виновен.
*

Коммунисты обвиняют его в том, что он анархист. Виновен.
*

Анархисты обвиняют его в том, что он ортодокс. Виновен.
*

Англосаксоны обвиняют его в том, что он чикано. Виновен.
*

Антисемиты обвиняют его в том, что он проеврей. Виновен.
*

Евреи обвиняют его в том, что он проараб. Виновен.
*

Европейцы обвиняют его в том, что он азиат. Виновен.
*

Сторонники правительства обвиняют его в том, что он оппозиционер. Виновен.
*

Реформисты обвиняют его в том, что он ультра. Виновен.
*

Ультра обвиняют его в том, что он реформист. Виновен.
*

«Исторический авангард» обвиняет его в том, что он апеллирует не к пролетариату, а к гражданскому обществу. Виновен.
*

Гражданское общество обвиняет его в том, что он нарушает его спокойствие. Виновен.
*

Финансовая биржа обвиняет его в том, что он сорвал ей обед. Виновен.
*

Правительство обвиняет его в том, что он спровоцировал увеличение потребления таблеток от изжоги в государственных секретариатах. Виновен.
*

Серьёзные обвиняют его в том, что он шутник. Виновен.
*

Шутники обвиняют его в том, что он серьёзный. Виновен.
*

Взрослые обвиняют его в том, что он ребенок. Виновен.
*

Дети обвиняют его в том, что он взрослый. Виновен.
*

Ортодоксальные левые обвиняют его в том, что он не осуждает гомосексуалистов и лесбиянок. Виновен.
*

Теоретики обвиняют его в том, что он практик. Виновен.
*

Практики обвиняют его в том, что он теоретик. Виновен.
*

Все обвиняют его во всём плохом, что с ними происходит. Виновен.

Поскольку признавать больше на этом первом предварительном слушании нечего, Следователь P.S. сообщает об окончании сессии и улыбается, представляя себе поздравления и чек, которые получит от начальства…

P.S., где рассказывается о том, что было услышано 16 февраля 1995 г., во второй половине седьмого дня нашего отступления.

— Почему бы нам не атаковать, вместо этого отхода? — выдаёт мне Камило на полпути подъема на холм, как раз в момент, когда я больше всего озабочен тем, чтобы набрать достаточно воздуха и не упасть в овраг, который совсем рядом. Я сразу не отвечаю и даю ему знак, чтобы продолжал подниматься. На вершине холма мы втроём присаживаемся. Ночь приходит в горы раньше, чем на небо, и в сумерках этого нерешительного времени свет уже перестает быть таковым, дрожат тени и издалека доносятся какие-то звуки…

Я говорю Камило, чтобы внимательно слушал.

— Что ты слышишь?

— Сверчки, листья, ветер. — отвечает моё второе я.

— Нет, — настаиваю, — Слушай внимательно.

На этот раз отвечает Камило:

— Голоса… очень далеко… там-там-там… похоже на барабан… оттуда…, — Камило показывает на восток.

— Вот-вот, — говорю.

— И? — вмешивается мое второе я.

— Это гражданское общество. Они призывают, чтобы не было войны, они хотят диалога, чтобы говорили слова, а не оружие… — объясняю.

— И там-там-там? — настаивает Камило.

— Это их барабаны. Призывают к миру. Их много, тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Правителство, хотя и находится рядом с ними, не слышит их. А мы, даже отсюда, должны их слушать. Мы должны ответить им. Мы не можем притвориться глухими, как правительство. Мы должны слушать их, должны избегать войны, пока есть хоть малейшая возможность…

— А если нет? — шепчет моё второе я.

— Если нет, будем воевать, — отвeчаю Камило.

— Когда? — спрашивает.

— Когда они замолчат, когда они устанут. Тогда наступит чёрное время и слово будет за нами…

— Оружие, — говорит моё второе я.

Настаиваю: «Всё, что мы делаем, это ради них. Когда воюем, это ради них. Когда прекращаем воевать, это ради них. Всё равно, победителями в результате станут они. Если нас уничтожат, у них останется удовлетворение от того, что они сделали всё от них зависящее, чтобы не допустить этого, чтобы избежать войны. Поэтому они поднялись и их уже не остановят. Кроме того, в их руках знамя, которое они должны беречь. Если мы выживем, у них будет удовлетворение от того, что они спасли нас, от того что они сорвали войну и показали нам, что они лучше нас и справятся со знаменем. Умрём мы или выживем, они выживут и станут сильнее. Всё для них, ничего для нас…».

Камило говорит, что предпочитает свою версию: «Ничего для них, всё***** для нас».

P.S., повторяющий свои ночные скитания.

Забвение, такой далекий жаворонок, — в нём причина нашей дороги без лиц. Чтобы убить забвение горстью памяти, свинцом мы укрыли грудь и надежду. Если в каком-то невозможном полете, ветер хоть на мгновение нас приблизит, вы сорвёте с себя столько старого тряпья и масок сладкого обмана, и губами и всей своей кожей я смогу поправить и улучшить память завтрашнего дня. Поэтому это послание уходит с земли к бетону. Слушайте!

Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.

Так пусть же книга говорит с тобой.
Пускай она, безмолвный мой ходатай,
Идёт к тебе с признаньем и мольбой
И справедливой требует расплаты.

Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?

Вильям Шекспир
XXIII сонет******

Лети, янтарный жаворонок, и не ищи нас ниже высоты твоего полета. Только ввеху, там, куда подняла нас наша боль, к солнцу, откуда дождями исходит надежда.

P.S., у которого нет подарков на этот день рожденья.

5 марта у Эриберто будет день рожденья. Говорят, ему исполняются четыре года и он вступает в пятый. Эриберто сейчас в горах, в его доме разместились солдаты и во дворе стоит танк. Игрушки, которые в результате одной из «гуманитарных операций» он получил в день Королей-Волшебников, должны сейчас находиться в руках какого-нибудь генерала или же их исследует ГПМ в поисках наших организационных секретов. Эриберто, который так тщательно подготовился к тому, что произошло 10 февраля (вторжение федеральных солдат), в решающий момент оставил свою любимую игрушку — машину, садясь на которую он играл в шофёра в цементированном дворике, где сушилось кофе. Мне говорят, что Эриберто утешает себя тем, что в горах, говорит, его машине всё равно негде развернуться. Эриберто спрашивает у своей мамы, правда ли, что никогда больше он не увидит своей машины и правда ли что СУП больше никогда ему не даст шоколадок. Эриберто спрашивает у своей мамы, почему вернулась прошлогодняя война, и почему там осталась его машина.

— Почему? — спрашивает Эриберто. Его мама не отвечает и продолжает идти, унося на спине ребенка и боль…

P.S., вспоминающий и цитирующий по памяти стихи (Антонио Мачадо?), которые говорят о разных вещах, но подходят к случаю.
I

Шип страсти
Был в этом сердце,
Пока я его не вырвал
И больше не чувствую сердца.
Шип золотой и острый,
Кто мне тебя вернёт
В это ненужное сердце…
II

Ночью мне снилось что слышал
Как Бог мне кричал: «Осторожно!»
Потом казалось, что спящим
был Бог и будил его я.

P.S., безнадёжно истекающий кровью.

Рана в моей груди
Истекает пшеницей
и нет хлеба
чтобы утолить её…

СУП наверху холма
смотрит, как солнце уносит на запад
гаснущее сияние…

* СУП — Одно из прозвищ субкоманданте Маркоса, производное от «субкоманданте».

** Генеральная Прокуратура Мексики.

*** Пиньята — популярная в Никарагуа и Центральной Америке игра, где победители получают приз.

**** Имеется в виду одностороннее разоружение сальвадорских партизан, в начале 90-х, во время правления в стране президента А. Кристиани.

***** Игра слов, строящаяся на том, что местоимение «всё» в испанском языке, обладает родом, и в этом случае это «всё» женского рода.

****** В оригинале приводится на английском, здесь — в переводе С. Маршака.

28 мая 1994 г.
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Когда ручьи спускаются

Мы абсолютно окружены. «Героически» сопротивляясь урагану реакций, последовавших в результате событий 15 мая*. К «пасущим» нас самолетам теперь добавляются вертолеты. Повара жалуются, что им не хватит кастрюль, если все эти пташки упадут одновременно. Суперинтендент сообщает, что на одно хорошее асадо** дров хватит и почему бы нам не пригласить какого-нибудь аргентинского журналиста; аргенинцы — эксперты в приготовлении асадо. Я на момент задумываюсь и понимаю, что это бесполезно — лучшие аргентинцы — партизаны (например, Че), или поэты (например Хуан Хельман), или писатели (например, Борхес), или артисты (например, Марадона), или хронопы (конечно, Кортасар), но нет аргентинцев, специалистов по жарке дюралюминия. Кто-то наивный предлагает подождать маловероятных гамбургеров от Европейского Экономического Сообщества. Вчера мы съели пульт и два микрофона, на вкус прогорклые, как будто испорченные. Санитары, вместо обезбаливающего, раздают листки с анекдотами, говорят что смех тоже лечит. Вчера я застал Тачо и Мой рыдающими… от смеха. Я их спросил — «Чему смеетесь?» Они не смогли мне ответить — от хохота им не хватало воздуха. Одна санитар с грустью объяснила: «Дело в том, что у них сильно болит голова». 136 день окружения… (Вздох)…

И вдобавок ко всему, Тоньита просит рассказать сказку. Я рассказываю ей сказку, которую рассказал мне старик Антонио, отец другого Антонио, из ветра, который поднимается в «Чьяпас — юго-восток двух ветров, грозы и предсказания»:

«Когда мир спал и не хотел просыпаться, великие боги собрались на ассамблею, чтобы договориться о работе и решили создать мир и в нём — мужчин и женщин. Потому что так решило их большинство. И захотели боги, чтобы люди, которых они сделают, были очень красивыми и жили долго, и создали они первых людей из золота. Довольны остались боги, потому что люди, которых они сделали, все сверкали и были сильными. Но потом боги увидели, что люди из золота не двигались, никогда никуда не ходили и не работали, потому что люди из золота были очень тяжелы.

И тогда вновь собралась община богов, чтобы договориться как решить эту проблему, и договорились они создать других людей и сделали их из дерева, и люди эти были цвета дерева, и работали много и ходили много, и снова обрадовались боги, потому что человек уже ходил и работал, и уже было собрались они идти это праздновать, как вдруг заметили, что люди из золота заставляли людей из дерева носить их на себе и работать на них.

И тогда увидели боги, что то, что они сделали было плохо и опять собрались боги искать выход, и на этот раз решили они создать людей из маиса, людей хороших, настоящих мужчин и женщин, создали они их и ушли спать, и остались люди из маиса, настоящие мужчины и женщины, учась сами решать все вопросы, потому что боги отправились спать. И заговорили люди из маиса на настоящем языке, чтобы договориться между собой, и ушли они в горы, чтобы искать хороший путь для всех людей».

Старик Антонио рассказал мне, что люди из золота были богатые, их кожа была белого цвета, и что люди из дерева — бедные, со смуглой кожей, что всегда они работали на людей из золота и носили их на себе, и что люди из золота и люди из дерева ждут прихода людей из маиса, первые — со страхом и вторые — с надеждой. Я спросил старика Антонио, какого цвета кожа у людей из маиса и он показал мне много сортов маиса, у которого много разных цветов, и сказал он, что кожа может быть любого цвета, никто этого точно не знает, потому что у людей из маиса, настоящих мужчин и женщин, нет лиц…

Умер старик Антонио. Я познакомился с ним 10 лет назад, в одной дальней общине, находящейся в глубине сельвы. Курил он, как никто, и когда у него заканчивались сигареты, он просил у меня табак и делал сигареты своей «крутилкой». Он смотрел на мою трубку с любопытством, но когда однажды я попытался предложить ему её, он показал мне свою сигарету с «крутилкой», давая понять, что предпочитает свой метод. Пару лет назад, в 1992 г., когда мы обходили общины, проводя собрания, чтобы решить начинать эту войну или нет, я попал в селение старика Антонио. В дороге меня догнал Антонио сын и мы вместе долго шли через пастбища и плантации кофе. Пока община обсуждала вопрос войны, старик Антонио взял меня за руку и повел к реке, метров 100 южнее центра селения. Стоял май и река с полупересохшим руслом была зелёной. Старик Антонио молча сел на бревно. Через несколько минут он заговорил: «Ты видишь? Все спокойно и тихо. Кажется, ничего не происходит…». «Ммм», — сказал я, зная, что он не ждет ни моего да, ни нет. Потом он указал мне на вершину ближайшей горы. Там собирались густые серые тучи и молнии разрывали смутную синеву холмов. Это была настоящая буря, но она казалась такой далекой и безобидной, что старик Антонио начал сворачивать сигарету и искать зажигалку, которой у него не было, просто чтобы дать мне время, чтобы я протянул ему свою. «Когда внизу все спокойно, в горах начинается гроза, ручьи набирают силу и спускаются в долину», — сказал он после долгой затяжки. В сезон дождей эта река превращается в бестию, в коричневую плеть, в землятресение без русла, в сплошную силу. Его мощь — не из капель дождя, падающих на берега, его питают ручьи, спускающиеся с гор. Разрушая всё на своем пути, река воссоздает землю, её воды станут маисом, фасолью и хлебом на столах сельвы.

«Так и наша борьба», — говорит старик Антонио мне и себе. «Сила рождается в горах, но пока она не спустится вниз, её не видно». И, отвечая на мой вопрос, считает ли он, что пришло уже время начинать, добавляет «наступило время, чтобы цвет реки изменился…». Старик Антонио замолкает, и встает, опираясь на моё плечо. Возвращаемся медленно. Он говорит мне: «Вы — ручьи, мы — река… теперь вам пора спускаться…». Наступает тишина и в укрытие мы возвращемся уже в сумерках. Вскоре приходит Антонио сын с актом договора, гласящим более или менее следующее:

Мужчины, женщины и дети собрались в школе общины, чтобы посмотреть в своё сердце и увидеть, пришло ли время начинать войну за свободу, и разделились все на 3 группы, т.е. на группу мужчин, женщин и детей, чтобы обсудить это, и потом мы опять собрались в школе и большинство думает, что война должна уже начинаться, потому что Мексика продаётся иностранцам, и кругом много голода, но это неправда что мы уже не мексиканцы, и к этому согласию пришли 12 мужчин, 23 женщины и 8 детей, потому что правильны их мысли и подписали его те, кто умеет и кто не умеет — тот отпечатал свой палец.

Следующим утром я покинул это селение, старика Антонио не было; ещё раньше он ушёл к реке.

В следующий раз я встретил старика Антонио два месяца назад. Когда он увидел меня, он ничего не сказал, я присел возле него и начал ковыряться в кукурузных початках. Через какое-то время он сказал мне: «Выросла река». «Да», — ответил я. Я объяснил Антонио сыну вопрос с консультацией и передал ему документы с нашими требованиями и ответом правительства. Мы поговорили о том, как он выбрался из Окосинго, и опять рано утром я отправился назад. За одним из поворотов старой дороги меня ждал старик Антонио, я остановился возле него и снял рюкзак, чтобы угостить его табаком. «Сейчас — нет», сказал он мне, отказываясь от мешочка, протянутого мной. Он отделяет меня от колонны и уводит к подножию сейбы. «Ты помнишь, что я говорил тебе о горных ручьях и реке?», — спросил он. «Да», — ответил я таким же шепотом, как и он. «Я не всё тебе сказал», — добавляет он, глядя на пальцы своих босых ног. Я молчу. «Ручьи…», — он начинает говорить, но останавливается из-за приступа кашля, который овладевает им, потом немного восстанавливает дыхание и пытается продолжить: «Ручьи… когда спускаются…», — новая волна кашля заставляет меня позвать из колонны санитара, но он отказывается от помощи товарища с красным крестом на плече; санитар смотрит на меня и я жестом прошу его удалиться. Старик Антонио ждет исчезновения вдалеке рюкзака с лекарствами и в полумраке продолжает: «Ручьи… когда спускаются… уже не могут вернуться… разве что под землю». Он быстро обнимает меня и быстро уходит. Я остаюсь, глядя как удаляется его тень, зажигаю трубку и надеваю рюкзак. Уже сидя на лошади я вспоминаю эту сцену. Не знаю почему, было очень темно, но старик Антонио… мне показалось, что он плакал…

Только что мне пришло письмо от Антонио-сына с резолюцией деревенской общины в ответ на правительственные предложения. Антонио-сын пишет, что старику Антонио неожиданно стало плохо, он не захотел, чтобы мне об этом сообщали, и этой ночью умер. Пишет Антонио-сын, что когда его пытались убедить, чтобы со мной связались, старик Антонио сказал только: «Нет, я ему уже сказал все, что должен был сказать… Теперь оставьте его, сейчас у него много работы…».

Когда я закончил сказку, шестилетняя Тоньита с источенными кариесом зубками, торжественно сообщила мне что любит меня, но больше не будет со мной целоваться, потому что «очень колется». Роландо говорит, что когда её ведут к доктору, она всегда спрашивает, будет ли там Суп. И если ей отвечают, что будет, она отказывается идти в наш лазарет. «Потому что Суп хочет только целоваться и очень колется» — заявляет по эту сторону окружения неумолимая шестилетняя логика по имени Тоньита с источенными кариесом зубками.

Природа здесь начинает намекать на приближение первых дождей. Какое облегчение, мы уже думали, что для того, чтобы получить воду, придется ждать машин для разгона демонстраций.

Ана Мария говорит, что дождь — от туч, которые дерутся высоко в горах. Они поступают так, чтобы люди не были свидетелями этой брани. Свой бой тучи начинают на вершинах, тем, что мы называем громом и молниями. Вооружённые бесчисленным числом могуществ, тучи дерутся за право умереть в дожде, чтобы напоить землю. Так и мы, без лица, как тучи, как они безымянные, безо всякого расчета для себя… как и они мы боремся за право стать семенем в земле…

Ладно. Здоровья и хорошей клеёнки (для дождей и демонстраций).

P.S. Большинство, притворяющееся нетерпимым меньшинством. Насчёт всего того, типа гомосексуалист ли Маркос: Маркос — гей в Сан Франциско, негр в Южной Африке, азиат в Европе, чикано в Сан Исидро, анархист в Испании, палестинец в Израиле, индееец на улицах Сан Кристобаля, беспризорник в Несе, рокер в деревне, еврей в Германии, омбусдман в Седене, феминист в политических партиях, коммунист после холодной войны, заключённый в Синталапе, пацифист в Боснии, мапуче в Андах, учитель из профсоюза, артист без галереи и мольберта, домохозяйка в субботу вечером в любом округе любого города любой Мексики, партизан в Мексике конца ХХ века, бастующий на любом предприятии, пишущий для заполнения лишнего пространства репортёр, мачист в феминистском движении, одинокая жещина в метро в 10 вечера, пенсионер на лестноце Сокало, безземельный крестьянин, маргинальный издатель, безработный рабочий, врач без кабинета, несогласный студент, диссидент в неолиберализме, писатель без книг и читателей, и конечно — сапатист на юго-востоке Мексики. В конце концов Маркос — любой челвек в любом из мест этого мира. Маркос — это все нетерпимые, подавляемые, эксплуатируемые, сопротивляющиеся меньшинства, заявляющие своё «Хватит!». Все меньшинства в момент слова и большинства во время своего молчания и терпения. Все нетерпимые в поисках слова, нашего слова, которое вернет нам, вечным разобщенным, способность стать большинством. Маркос « это всё то, что неудобно для власти и для «благомыслия».

Не за что, господа из Генеральной Прокуратуры, всегда готов служить вам… свинцом.

P.S. Для Революционно-демократической партии. Насчёт логики мёртвых. Товарищи прочитали это, что «у нас больше потерь, чем у САНО» и сразу же занялись подсчётами. Вот уже больше 10 лет, как они блуждют в ночи по старым и новым тропам, разыгрывая между собой засады «на бандитов», носят на себе тяжесть наших четырех букв и складывают и умножают. Говорят товарищи, что в деле подсчёта мёртвых никто не превзойдет их. «Как раз в этом мы натренированы очень даже хорошо», — говорит Габино. Обостряется спор между «тенденциями» САНО: наиболее радикальные предлагают вести счёт от времен, когда испанцы начали как зверей загонять их в леса и горы, более умеренные и осторожные предлагают начать с момента создания САНО. Некоторые спрашивают, включать ли в счёт мёртвых в результате 136 дней и ночей окружения, спрашивают, учитывать ли Амалию, которой было 25 лет и у которой было 7 детей, которой стало «немножко плохо» в 6 часов дня 125 дня окружения, у которой начался озноб, понос, рвота и кровотечение между ног и в 12 ночи нам сообщили об этом и попросили вызвать «скорую помощь», и на «скорой помощи» нам сказали, что они не могут, и в 4 утра мы достали бензин и повезли её на разваливающемся на ходу трёхтонном грузовике в наш лазарет, и всего 100 метров не доехав до лейтенанта Элены, она сказала: «Я умру», и сдержала своё слово, и в 98 метрах от смуглого лица Элены она умерла, кровь и жизнь вышли из неё между ног, и я спросил, точно ли, что она мертва, и Элена мне сказала, что да, что она умерла «сразу» и утром 126 дня окружения, вторая дочь Амалии увидела смерть на носилках из веток и тростника и сказала своему папе, что пойдет попросить немножко посоля*** в одном из домов, потому что «мама больше не сможет». Спрашивают, в счёт ли девочка из Ибарры, которая умерла «просто от кашля». Все заняты подсчётами, кто-то пользуется калькулятором, захваченным в муниципальном дворце Окосинго. Все полностью погружены в это, когда Хуана просит учесть старика Антонио, «который умер от печали». Потом Лоренсо начинает требовать, чтобы не забыли Лоренсо-сына, «который умер от ночи». По радио перечисляют имена и смерти, умерших «сразу». Потом вдруг все застывают с калькулятором-ручкой-карандашом-мелом-палочкой-ногтем в руке, и в недоумении смотрят друг на друга, запутавшись, не зная складывать… или вычитать…

О верховных или возвысившихся. Чудесно, самокритика всегда своевременна.

И наконец — нас могут обвинять в неуместности, в неучёте корреляции сил, в политической неповоротливости, в неимении спутника, чтобы следить за дебатами в прямой трансляции, в том, что у нас нет подписки на основные газеты и журналы, чтобы узнавать о последебатных оценках, в нелюбезности, в невежливости, в страдании «горной болезнью», в нераспознавании возможных союзников, в сектантстве, в неуступчивости, в ворчливости. Можно обвинять нас во всем, кроме непоследовательности…

Ладно, помните, что единственное, что мы смогли — это приделать курок к надежде.

Привет, и оставьте обиды праздным карликам.

Примите объятие с этой стороны окружения.

Неуместный и навязчивый Суп,
готовясь чихнуть.

* Событие 15 мая — посещение сапатистской казармы кандидатом от Революционно-демократической партии Куаутемоком Карденасом.

** Асадо — южноамериканское блюдо: мясо, жаренное на решётке.

*** Посоль — мексиканский напиток из кукурузной муки, какао, сахара и воды.
Июнь 1999 г.
Горы юго-востока Мексики
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Народам, которые борются против войны
Социальной Европе;
мужчинам и женщинам, говорящим «Нет!».

Братья и сестры! Примите это приветствие от сапатистов из Мексики. В эти дни во всем мире проходят различные демонстрации и выступления против войны, которую деньги посеяли в сердце Европы — войны в Косово.

В этой войне Мировая Власть стремится заставить нас всех занять одну из двух позиций — поддержать войну «этнических чисток» Милошевича, или же поддержать войну «гуманитарную» NATO.

В этом заключается великая алхимия денег — нам предлагают выбор не между миром и войной, а между двумя войнами.

На прилавках глобализированного рынка, Власть предлагает человечеству лишь различные варианты одной и той же войны — варианты всех цветов, вкусов, размеров и форм. На все вкусы и для всех карманов. Их все объединяет только одно — результат. В любом случае разрушение, в любом случае отчаяние, в любом случае смерть. И смерть, отчаяние и разрушение всегда для другого, для отличного, того кто является излишим, кто мешает, кто снизу.

Но даже внутри меркантильной логики торговцев смертью, неолиберализм хочет обмануть нас — эта война, начатая, как предполагалось, для избежания новых смертей, лишь умножила их, война, которая должна была пресечь возможность расширения конфликта на другие регионы, лишь обеспечила то, что очаг конфронтации перешагнул свои изначальные географические границы, «умная» война смогла лишь ещё раз продемонстрировать огромные разрушительные способности тупости, война «доброй воли» опять предопределяет вопрос человеческих жизней, и сейчас их уничтожение рассматривается как «побочные потери».

Это ложь.

Неправда, что мы должны стать потребителями этого рынка смерти.

Неправда, что выбор есть только между различными типами войн.

Неправда, что мы должны становиться на сторону одного или другого идиотизма.

Неправда, что мы должны отказаться от разума и человечности.

Ничто не может быть оправданием этнической войны Милошевича.

Ничто не может быть оправданием «гуманитарной» войны NATO.

Ловушка именно в этом, но с каждым днем в мире становится всё больше тех, кто отказывается попадать в неё и говорит «Нет!» войне на Балканах.

В Косово вопрос поставлен не только на выживание и сопротивление Европы Социальной перед лицом Европы Денег, вопрос не только в приятии или неприятии фактической власти новой мировой полиции — новой униформы, в которую облачены сегодня войска Пентагона.

Ещё вопрос стоит в возможности признания другого, отличного от нас, и живым, а не мёртвым, заключенным в тюрьму, униженным, осуждённым, преследуемым, забытым.

Не впадем в эту ловушку, не допустим, чтобы потеря человечности вошла в историю как «побочная потеря», и сегодня восторжествовали цинизм и конформизм генералов победителей европейской войны.

Несмотря на всю власть денег, несмотря на все оружие, несмотря на всё варварство, несмотря на всё попытки гегемонии и униформирования мира, несмотря на все ловушки, у нас остаётся право на наше «Нет!».

Именно это мы хотим утвердить сегодня. Мировое «Нет!» лжи, затмевающей правду в небе и на земле Косово. Нет — уничтожению другого.

Нет — смерти разума. Нет — цинизму. Нет — безразличию. Нет — выбору между преступниками более или менее кровавыми, более или менее извращенными, более или менее сильными.

Если мы сегодня не скажем «Нет!» в Косово, завтра нам придется сказать «Да!» следующим ужасам, которые деньги уже готовят в других местах мира.

Другой мир, отличный от этого жестокого супермаркета, который нам навязывает Неолиберализм, возможен. Другой мир, где будет выбор между войной или миром, памятью или забвением, надеждой или отчаянием, серым цветом или всеми цветами радуги, возможен. Мир, в который поместятся многие миры, возможен. Из «Нет!» возможно рождение «Да!», несовершенного, незаконченного и неполного, «Да!», которое вернёт человечеству возможность воссоздавать каждый день непростой мост, который соединяет мысли и чувства.

Поэтому мы, сапатисты, говорим «Нет!».

Да здравствует жизнь! Смерть смерти!
6 октября 1994 г.
Горы юго-востока Мексики
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
История ночи и звёзд

Приходят коммюнике с различными предложениями для обсуждения на ближайшей сессии Национальной Демократической Конвенции (НДК). Просматривая их, Тачо говорит мне, что проблема НДК заключается в том, что они не поняли, что должны создать новую организацию. «Современную, как принято говорить сейчас», уточняет. «Все хотят командовать, но никто не хочет подчиняться. НДК состоит из сплошных команданте, а должны бы быть ещё и субкоманданте, майоры, капитаны, лейтенанты, рядовые и база поддержки. Но все хотят командовать, не подчиняясь. Как они смогут предложить что-то новое народу, если делают всё совершенно по-старому?», спрашивает он у меня. Я пытаюсь ответить, в то же время зажигаю трубку, поправляю на себе патронташ и чихаю (всё это одновременно). Тачо не дожидается пока я закончу со столь сложным мероприятием и сам себе отвечает: «Необходимо нечто новое, современное. Что-то вроде нас, но без оружия и без масок». Тачо уходит собирать оставшуюся часть Комитета, готовящего праздник, который мы, сапатисты, посвящаем Че и нашим вечным мёртвым каждое 8 октября. Я остаюсь, концентрируясь на улучшении моих чиханий, когда появляются Эриберто и Эва для того чтобы я им нарисовал утёнка в маске. «В маске?», спрашиваю в перерыве между чиханиями. «Да», говорит Эва, в свои четыре года убеждённая в том, что не нужно больше объяснений. Эриберто, которому ещё три, но скоро будет четыре, более понятлив и сочувственно смотрит на меня, говоря: «Нарисуйте его в маске, потому что это же сапатистский утёнок». «А!», говорю, как будто понял. Утёнок у меня оказывается больше похож на рыцарский шлем и Эва начинает кукситься. Эриберто говорит ей, чтобы не хныкала, потому что CУП* расскажет им сказку, пока он, Эриберто, поправит на утёнке маску. Эва присаживается возле меня, но отодвигается, когда понимает, что моё чихание похоже на дождь над Агуаскальентес. Я зажигаю трубку, поправляю патронташ и, вы угадали, чихаю, тем временем, как Старик Антонио диктует мне на ухо, для того чтобы я повторил…
Историю ночи и звезд

Много ночей назад всё было ночью. Длинной крышей тени было небо и печальной была песня мужчин и женщин. Услышав эту печальную песню мужчин и женщин, боги почувствовали к ним жалость и решили собраться, чтобы договориться что делать. Потому что боги всегда договаривались между собой чтобы что-то делать, и этому научились наши старейшие и от них мы тоже этому научились. Договариваться мы научились, чтобы что-то делать. Боги договорились убрать крышу ночи, чтобы весь свет, который вверху, опустился на мужчин и женщин, чтобы не была печальной песня мужчин и женщин. И убрали они всю крышу ночи, и пришёл весь свет, которого было много, потому что ночь была длинной и покрывала всё от реки до гор, и много было света, который сдерживала длинная крыша ночи. Мужчины и женщины ослепли, потому что слишком много было этого света и не было отдыха глазам и тело работало постоянно, потому что бесконечен был день. И стали жаловаться мужчины и женщины на этот свет, причинявший им столько вреда, ведь были это мужчины и женщины-летучие мыши. И боги поняли свою ошибку, потому что были они богами, а не глупцами и умели видеть свои ошибки. Снова собрались боги и решили вновь установить длинную крышу ночи, на время пока будут продолжать думать и искать лучшего решения. Много времени прошло до тех пор, когда вновь смогли договориться, длинной была эта ночь, поэтому мужчины и женщины-летучие мыши научились жить и ходить в ночи, без света, потому что очень долго боги решали, что делать с длинной крышей ночи. Потом, когда боги наконец смогли договориться, они спустились к мужчинам и женщинам и вызвали добровольцев, чтобы помочь им решить проблему. И сказали боги, что добровольцы станут частицами света, которыми будет усыпана крыша ночи, чтобы ночь не была такой длинной. «Они станут звездами», сказали боги. И все мужчины и женщины сказали, что они добровольцы, потому что все хотели быть звёздами, и не хотели быть мужчинами и женщинами-летучими мышами, и каждый и каждая из них стали звёздами и изрешетили всю крышу длинной ночи, и не уцелело ни малейшего кусочка крыши и опять всё залил сплошной свет и было даже хуже, чем раньше, потому что была разрушена вся крыша ночи и нельзя было заслониться от света, который слепил со всех сторон. Боги не заметили этого, потому что они уже спали, очень довольные тем, что решили проблему, не осталось у них никакой печали и они уснули.

И тогда мужчины и женщины-летучие мыши должны были сами решить зту проблему, которую они же сами и создали. И тогда они поступили как боги, собрались все вместе, чтобы договориться, и увидели, что нельзя всем быть звёздами; для того чтобы одни светили, другие должны погаснуть. И тогда начался ещё больший спор, потому что никто не хотел гаснуть и все хотели светить и быть звёздами. Но тогда настоящие мужчины и женщины, те, чьи сердца цвета земли, потому что маис рождается от земли, сказали, что они погаснут, и погасли, и так ночь стала хорошей, потому что была в ней темнота и был свет, потому что оставшиеся звёзды смогли светить благодаря другим, которые погасли, потому что иначе мы бы до сих пор были слепыми. И боги проснулись и увидели что была ночь и были звёзды, и был красив мир, который они придумали, и ушли они, поверив в то, что они, боги, решили эту проблему. Но было это не так, это были мужчины и женщины теми, кто смог найти хорошее решение и выполнить его. Но боги об этом не узнали, потому что они в этот момент уснули, а потом ушли, думая что они всё это сделали, бедняги, они никогда не узнали того, как на самом деле родились звёзды и ночь, ставшие крышей настоящих мужчин и женщин. Такая вот история — некоторые должны погаснуть, чтобы другие светили, но те кто светит, светят благодаря тем, кто погас. Если бы это было не так, никто бы не мог светить.

Эриберто говорит, что закончил поправлять маску на сапатистском утёнке. Лист бумаги в руке Эриберто стал большой черной кляксой. Эва начинает кукситься, потому что не осталось ни утенка, ни маски, ничего. Но Эриберто уже доказывает ей, что его рисунок лучше, чем рисунок СУПа. «Но на нём ничего не видно», говорит Эва. «Дело в том, что это сапатистский утёнок ночью, поэтому его не видно», говорит Эриберто и уводит Эву смотреть, что его утёнок может плавать в луже Агуаскальентес, в отличие от утенка СУПа, которому он надел на голову железяку и который поэтому наверняка бы утонул. Бедный утёнок СУПа. Эва уходит с Эриберто испытывать плавательные характеристики нового утёнка. Я остаюсь чихать, что мне ещё остаётся…

Ладно. Привет и пусть в вашей ночи будет всё, что положено.

P.S. Современный. До того как я успеваю это распечатать, приходит Тачо, чтобы предложить: «Скажите этим, с Конвенции, что если они хотят, мы можем предложить им курс политической формации, т.е. курс о том, как создается новая, современная организация». Потом он замолкает, задумавшись и спрашивает меня: «Думаете, что эти великие мыслители допустят, чтобы мы давали им курсы?». Я ответил чиханием. «Допишите всё-таки в приложении, что мы их приглашаем на курс». Тачо уходит встречаться с представителем Красного Креста. Я прячусь, потому что сюда идет Эриберто, чтобы я нарисовал ему павлина в маске. Чихание выдаёт меня…

P.P.S. Где извлекаются уроки из прошлых ошибок. Сапатистский павлин выходит у меня оооочень красиво. Я надеваю на него… шлем, спасательный жилет и пару водолазных кислородных баллонов, на случай, если Эриберто найдёт другой повод, чтобы утопить моего утёнка. Говорят, Агуаскальентес вновь отплывает 12, 13, 14 и 15 октября**. Нашей задачей является вторжение в Испанию. Проблема в том что в Эсаэно*** продолжается борьба между различными тенденциями — одни хотят высадиться в порту Палос, а другие — на Канарах. Я говорю им, что Гаити намного ближе и сейчас в моде «мирные» вторжения. Что бы там ни было, отплываем в назначенную дату. Вы приглашены. Принесите платков потому что… аапчхи! Спасибо (вздох).

P.P.P.S. Подтверждающий поражение. Эриберто смотрит на павлина, которого я ему нарисовал, и говорит мне: «Разве этот павлин на что-то годен? Разве вы не видите, что воды уже осталось мало и из-за всех этих штук, которые вы повесили на бедного павлина, он увязнет в грязи, и умрёт потому что не сможет есть и Эва начнет плакать и тогда…». Потом Эриберто мне шепчет на ухо, чтобы я не беспокоился, что Эвы сейчас здесь нет и он, Эриберто, исправит моего павлина, чтобы Эва не хныкала. Я чихаю. Эриберто удовлетворен моим ответом и уходит исправлять павлина. Появляется Тачо, чтобы сообщить, что госпиталь солидарности будет называться «Крестьянский Госпиталь им. Генерала Эмилиано Сапаты — Че Гевары». Такое большое имя, как тяжесть которую носим за спиной…

* Субкоманданте, т.е. Маркос.

** Имеется в виду очередная сессия НДК, в Агуаскальентес, деревне, построенной сапатистами для приёма гостей, и сравниваемой Маркосом с пиратским кораблем.

*** САНО — Сапатистская Армия Национального Освобождения.
24 августа 1994 г.
Горы юго-востока Мексики
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Лев убивает взглядом

[…] В эти рассказы о 50% и о «полном возе» могут поверить только гринго (поэтому дела у них во всём идут так же, как и в международной политике). Давайте! Продолжайте в том же духе! Их тактика — повторять большую ложь, пока она не превратится в правду. Они опять ошибутся, и опять, как в январе, всё у них обрушится. Не хватает только подуть чуть-чуть…

Добро. Привет и пары хороших легких.

P.S., говорящий «нет». Не обращайте внимания на издателей. Не обращайте внимания на дрессировщиков. Не обращайте внимания на телевидение. Не обращайте внимания на радио. Не обломайтесь. Не продавайтесь. Не сдавайтесь. Не позволяйте. Не бойтесь. Не замолкайте. Не садитесь отдыхать.

P.S. для кандидатов, у которых около 50% голосов. С магнитофона слышна песенка о том, что «Как в жизни бывает, Мариана. Как в жизни бывает. Чем выше летаем, Мариана, тем падать больнее».

P.S. повстанческий для лисоловов. Разговоры о вирусе Карписо — это чтобы отвлечь внимание и «починить» компьютер, таким образом удастся избежать сюрпризов после подсчёта голосов*.

P.S., отвечающий на вопрос «И дальше что?». Прочитайте XIV (или XXIV) главу 2-го тома «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского». Да, это, о приключении с рыцарем зеркал. Не за что.

P.S., в котором рассказана история для Тоньиты, которая сейчас занята тряпичным кроликом, присланном конвенционистами**, и говорит мне: «этот не колется»…

Я делаю вид что ничего не понял и начинаю рассказывать, просто вдруг, ни с того ни сего, одну из историй 1985 года, года землятресений и гражданских мобилизаций (мобилизующих и других):

Старик Антонио из своей старой чимбы (кремневого ружья) подстрелил горного льва (из тех, что всегда очень похожи на американскую пуму***). За несколько дней до этого я подшучивал над его ружьём. «Этим оружием пользовались ещё в те времена когда Эрнан Кортес завоевыал Мексику», сказал я ему. Он ответил: «Да, но смотри в чьих руках оно сегодня». Он удаляет остатки мяса со шкуры, чтобы её можно было высушить. И с гордостью демонстрирует мне её. Ни одного отверстия. «Прямо в глаз», говорит. И добавляет: «Это единственная форма сохранить шкуру». «И что вы с ней собираетесь делать?», спрашиваю. Старик Антонио не отвечает и в тишине продолжает выскребать шкуру своим мачете. Я подсаживаюсь к нему, и набив свою трубку, пытаюсь свернуть для него сигарету из папиросной бумаги. Молча протягиваю ему, он проверяет её и затем разрушает. «Ещё нет», говорит он, сворачивая её заново. Начинаем нашу церемонию курения.

Между затяжками Старик Антонио связывает нить истории:

«Лев силён потому что слабы другие звери. Лев питается мясом других, потому что другие позволяют себя есть. Лев убивает не лапами или клыками. Лев убивает взглядом. Сначала подкрадывается… в тишине, потому что на лапах у него маленькие тучки, они поглощают шум. Потом прыгает и переворачивает свою жертву одним ударом лапы, но не столько за счёт силы, сколько за счёт неожиданности.

Потом он начинает на неё смотреть. Просто смотрит. Так… (Старик Антонио сводит брови и вперивает в меня свои чёрные глаза.) Бедный зверёк, который должен умереть, замирает, глядя на льва, смотрит, как лев на него смотрит. Зверёк уже не смотрит сам, он видит то, что видит лев, видит во взгляде льва свой образ, видит себя во взгляде льва, видит себя маленьким и слабым зверьком. Зверёк никогда не думал, что он маленький и слабый, он был просто зверек, ни большой, ни маленький, ни сильный, ни слабый. Но сейчас, видя себя во взгляде льва, видит свой страх. И глядя, как на него смотрят, зверёк сам по себе убеждается в том как он мал и слаб. И от страха, с которым он смотрит на смотрящего на него льва, ему становится ещё сташнее. И теперь этот зверёк уже никуда не смотрит, его кости стынут, как это бывает с нами, когда в горах нас застает холодный ночной дождь. И теперь зверек просто сдаётся, отдаётся воле льва и лев его безжалостно разрывает. Так убивает лев. Взглядом. Но есть один зверёк, который не ведёт себя так, который при столкновении со львом продолжает вести себя как ни в чем не бывало, и если лев его трогает, он отвечает ударами своих лапок, они маленькие, но значат для льва достаточно боли и крови. Этот зверёк не становится добычей льва, потому что не смотрит на то, как он на него смотрит… он слепой. Кротами зовут этих зверьков».

Кажется, что Старик Антонио закончил. Я вмешиваюсь одним «да, но…». Старик Антонио не даёт мне договорить, и сворачивая сигарету, продолжает свою историю. Он говорит медленно, всё время поглядывая на меня, чтобы убедиться внимательно ли я его слушаю.

«Крот остался слепым, протому что он, вместо того, чтобы смотреть наружу, начал смотреть себе в сердце, научился смотреть вовнутрь. Никто не знает, как ему в голову пришла эта идея — смотреть вовнутрь. И поскольку этот странный крот привык смотреть себе в сердце, его совершенно не волнует, кто сильный, а кто слабый, кто большой, а кто маленький, потому что сердце это сердце и не измеряется остальными мерками, которыми измеряются вещи и животные. Но смотреть вовнутрь могли только боги, поэтому боги наказали крота и больше не позволили ему смотреть наружу, и кроме того, приговорили его жить и ходить под землёй. Поэтому крот, наказанный богами, живёт под землёй. Но он особо не страдает по этому поводу, ведь он продолжает смотреть вовнутрь. И поэтому крот не боится льва. И ещё льва не боится человек, который умеет смотреть себе в сердце.

Потому что человек, который умеет смотреть себе в сердце, не видит силы льва, он видит силу своего сердца и смотрит на льва, и лев смотрит как человек на него смотрит и видит как человек его видит, как не более чем льва, и лев смотрит на себя так, как на него смотрят, и чувствует страх и прячется».

«И вы заглянули себе в сердце, чтобы убить этого льва?», перебиваю. Он отвечает: «Да нет, я смотрел в прицел чимбы и в глаз льва и просто выстрелил… о сердце я и не вспомнил…». Я начинаю чесать свою голову, как согласно тому чему я научился, здесь делают всегда, когда чего-то не понимают.

Старик Антонио медленно поднимается, берет в руки шкуру и внимательно её рассматривает. Потом сворачивает эту шкуру и передает ее мнё. «Бери», говорит. «Дарю тебе её, чтобы ты никогда не забывал о том, что льва и страх можно убить, зная куда для этого нужно смотреть…». Старик Антонио отворачивается и направляется к своей лежанке, спрятанной в зарослях. На языке Старика Антонио это значит: «Я закончил. До свидания». Я спрятал в целофановый мешок львиную шкуру и ушёл…

Тоньита делает то же самое и уходит с ранее упомянутым тряпичным кроликом, «который не колется». Бето, чтобы утешить меня, сообщает, что у него есть дохлый тлакуаче****, и что поскольку его мама уже сказала, чтобы он его выбросил, он, Бето, готов поменять мне его на пять пузырей. Я вежливо отказываюсь, но один из поваров услышал предложение и предлагает Бето три пузыря. Бето колеблется. Повар приводит аргументы о том что один пузырь зеленый, другой белый и третий красный. Бето настаивает на изначальном предложении о пяти пузырях. Повар предлагает два пузыря и два презерватива. Бето колеблется. Я ухожу до окончания торга.

Такая вот история о Старике Антонио и льве. С тех пор я носил с собой львиную шкуру, в неё мы завернули флаг, который был передан Национальной Демократической Конвенции. Хотите ещё и шкуру?

Ещё раз добро. Привет и кусочек хрусталя, из тех что служат, чтобы выглядывать вовнутрь…

* Намёк на осуществлённую партией власти подтасоку результата президентских выборов 1988 г., когда стране официально было заявлено, что все компьютеры, контролирующие процесс «вышли из строя».

** Имеются в виду участники Национальной Демократической Конвенции, широкого движения мексиканской общественности, созданного в 1994 г. в результате инициативы САНО, пригласившей представителей гражданского общества страны и практически всех желающих на встречу в Агуаскальентес, деревню, построенную сапатистами в Лакандонской сельве специально для приёма гостей.

*** Ирония Маркоса: в латиноамериканских странах пуму часто называют львом, хотя настоящих львов в Америке нет.

**** Тлакуаче — характерный центральноамериканский грызун, напоминающий крысу.
18 января 1994 г.
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
За что нас будут прощать?

Господа!

Вынужден начать с извинений (как говорила моя бабушка, плохое начало). По ошибке нашего департамента Прессы и Пропаганды, предыдущее письмо (от 13 января 1994 г.) среди прочих адресатов, не было направлено в национальный еженедельник «Просесо». Надеюсь, наша ошибка будет понята в «Просесо» и послание это будет принято без обид, раздражения и злопамятства.

Итак, я обращаюсь к вам, чтобы уважительно попросить о публикации прилагаемых коммюнике ПИРК* САНО. Речь в них идет о постоянном нарушении прекращения огня со стороны федеальных войск, об инициативе Закона об Амнистии со стороны президента и о вступлении в должность уполномоченного по вопросам мира и примирения в Чьяпас господина Камачо Солиса.

Надеюсь, вы уже успели получить документы, которые мы направили вам 13 января текущего года. Мне неизвестно, какую реакцию они вызовут и какой ответ на наши аргументы будет со стороны федерального правительства, так что не стану касаться этого вопроса. До сегодняшнего дня, 18 января 1994 года, до нас дошло только предложение «прощения», которое предлагает федеральное правительство нашим силам. За что мы должны просить прощения? За что нас будут прощать? За то, что мы не умерли от голода? За то, что не промолчали в нашей беде? За то, что не приняли со смирением гигантский исторический груз презрения и забвения? За то, что восстали с оружием в руках, когда все остальные пути оказались закрыты? За то, что не придерживаемся Уголовного Кодекса Чьяпас — самого абсурдного и репрессивного из всех которые были в истории? За то, что показали остальной части страны и миру, что человеческое достоинство ещё живо и живёт в самых бедных из её жителей? За то, что перед тем, как начать, мы хорошо и сознательно подготовились? За то, что в бой вместо луков и стрел мы взяли винтовки? За то, что до того, как начали воевать, мы научились этому? За то, что мы все мексиканцы? За то, что большинство из нас индейцы? За то, что мы призвали всех мексиканцев бороться всеми возможными путями за то, что им принадлежит? За то, что боремся за свободу, демократию и справедливость? За то, что не следуем схемам предыдущих партизанских войн? За то, что мы не сдались? За то, что мы не продались? За то, что мы себя не предали?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать? Те, кто все эти годы садился за переполненный яствами стол и обжирался, тем временем, как за наш стол садилась смерть, такая будничная, такая наша, что мы потеряли страх перед ней? Те, кто наполнили наши сумки и души декларациями и обещаниями? Мёртвые, наши мёртвые, такие смертельно мёртвые «естественной» смертью, т.е. от кори, туберкулеза, денге, холеры, тифа, мононуклеоза, столбняка, воспаления легких, малярии и прочих кишечных и лёгочных прелестей? Наши мёртвые, такие в большинстве своём мёртвые, такие демократически мёртвые от боли, потому что никто не обращал внимания, потому что все мёртвые, наши мёртвые, уходили просто так, и никто не считал их, никто не говорил, в конце концов, «Хватит!», чтобы вернуть этим смертям смысл и никто не просил этих постоянных мёртвых, наших мёртвых, чтобы они умерли ещё раз, но на этот раз чтобы жить? Те, кто лишили наших людей права и дара править и решать самим наши вопросы? Те, кто отказали в уважении нашим традициям, нашему цвету и нашему языку? Те, кто относятся к нам, на нашей собственной земле, как к иностранцам и требуют от нас бумаг и подчинения законам, о существовании и справедливости которых нам неизвестно? Те, кто нас пытали, бросали в тюрьмы, убивали и скрывали наши тела за страшное «преступление» хотеть клочок земли, не большой участок, не маленький участок, а просто клочок, на котором можно что-то вырастить, чтобы утолить голод?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать?

Президент страны? Секретари штатов? Сенаторы? Депутаты? Губернаторы? Президенты муниципалитетов? Полицейские? Федеральная армия? Хозяева банков, промышленности, торговли и земли? Политические партии? Интеллектуалы? Галио и Нексос? Средства информации? Студенты? Учителя? Колонисты? Рабочие? Крестьяне? Индейцы? Мёртвые бесполезной смертью?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать?

На сегодня это всё.

Примите мои привет и объятие, в эти холода ни то ни другое не помешает (надеюсь), несмотря на то что исходит от «профессионала насилия».

* ПИРК — Подпольный Индейский Революционный Комитет.
Cапатистская Армия Национального Освобождения
Горы юго-востока Мексики,
июнь 1999 г.
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Приветствие демонстрации Достоинства
лесбиянок, геев, транссексуалов и бисексуалов

Комитету Сексуального Многообразия;
Сообществу лесбиянок, геев, транссексуалов и бисексуалов:

Мы благодарим вас за эту возможность обратиться к вам с нашим словом в честь этой 21 демонстрации Достоинства лесбиянок, геев, транссексуалов и бисексуалов, организуемой лучшими представителями сексуального многообразия Мексики.

Примите каждая, каждый и те, кто не каждый и не каждая, привет от сапатистов в этот день борьбы за достоинство и уважение к отличию.

В течение долгого времени гомосексуалисты, лесбиянки, транссексуалы и бисексуалы были вынуждены жить и умирать, скрывая свое отличие, молча терпя преследования, презрение, унижения, домогательства, шантаж, оскорбления, избиения и убийства.

Отличающиеся от других должны были терпеть отрицание своей людской полноценности только из-за простого несоответствия несуществующей, но симулируемой и превращенной в знамя нетерпимости и сегрегации, сексуальной нормальности.

Становясь во всех социальных кругах жертвами, объектом насмешек, сплетен, оскорблений и смертей, отличные в своих сексуальных предпочтениях замалчивали эту одну из самых древних в истории несправедливостей.

И все.

Во всех социальных кругах, во всех уголках страны, во всех центрах работы, учёбы, борьбы и жизни во весь рост встает человеческое требование уважения и признания прав сообщества лесбиянок, геев, транссексуалов и бисексуалов.

Сегодня в этом дне признания прав сексуального многообразия открыто участвуют все те, кто, устав скрывать свое отличие, нашёл в своём взгляде и своей груди достаточно мужество и отваги.

Нечего скрывать. Ни сексуальное предпочтение, ни гнев от бессилия перед непониманием со стороны правительства и части общества, думающих, что всё, что не соответствует их пониманию, является чем-то ненормальным и постыдным.

Чего должны стыдиться гомосексуалисты, лесбиянки, транссексуалы и бисексуалы?

Пусть стыдятся те, кто будучи правительством, безнаказанно ворует и убивает!

Пусть стыдятся те, кто преследует отличных от себя!

Но в этом дне участвуют не только те, кого мы можем здесь видеть и слышать.

Многие вынуждены скрываться, иногда даже от самих себя, но не из-за этого они откажутся от своего права, принадлежащего каждому человеку — права на уважение его достоинства, независимо от его цвета кожи, языка, материального дохода, культуры, религиозной веры, политической идеологии, веса, роста или сексуальных предпочтений.

Всем, участвующим в этой демонстрации — наше восхищение вашим мужеством и отвагой, тем, что вы позволили себя видеть и слышать, вашим гордым, достойным и полноправным «хватит!».

Наш привет — вашему организованному существованию.

Наша поддержка — вашей борьбе и вашим требованиям.

Тем, кого сегодня здесь нет, но завтра будет, — наш привет и надежда на то, что однажды можно будет быть самими собой без печали, без стыда и без страха.

Мы, сапатисты, сапатистки и те, кто ни первые и ни вторые, но все равно сапатисты, приветствуем достоинство лесбиянок, геев, транссексуалов и бисексуалов.

Да здравствуют ваша отвага и другое завтра, более справедливое и человеческое для всех!

Добро. Привет и пусть однажды молчание не найдет в мире уголка, где спрятаться.
Перевод — О. Ясинский
Сантьяго, Чили
Интервью субкоманданте Маркоса
(С субкоманданте Маркосом беседует Габриэль Гарсиа Маркес (колумбийский журнал «Камбио»))

Г. Гарсиа Маркес: Через семь лет после того, как Сапатистская Армия Национального Освобождения заявила, что однажды победно войдет в Мехико, вы вступаете в столицу и попадаете на абсолютно заполненную народом площадь Сокало. Что вы почувствовали, когда поднялись на подмостки и увидели весь этот спектакль?

Субкоманданте Маркос: Следуя сапатистской традиции антикульминаций, место возле церквушки, где мы находились, из всех мест на площади оказалось самым неудобным для того чтобы смотреть демонстрацию. Было много солнца, смога, у всех нас болела голова и мы были очень обеспокоены, считая, сколько из стоящих перед нами уже успели упасть в обморок. Я сказал моему товарищу, команданте Тачо, что мы должны поторопиться, иначе к моменту, когда начнём наше выступление, на площади уже просто никого не останется. Мы не видели всей панорамы. Расстояние, которое по причинам безопасности отделяло нас от людей, оказалось и расстоянием эмоциональным, и мы не знали о том, что происходит на Сокало до того самого момента, пока сами не прочитали хронику и не увидели на следующий день фотографий. В этом смысле, и судя по тому, что рассказали нам об этом моменте другие, мы думаем что это действительно было кульминацией одного из этапов, что наша речь и наше слово в этот день были правильными, наиболее соответстующими, что мы разочаровали тех, кто ждал с нашей стороны захвата Дворца или призыва ко всеобщему восстанию.

Но разочаровали мы и тех, кто думал, что наша речь ограничится лишь поэтическими и лирическими вопросами. Думаю, что достигнутый баланс был достаточным и что так или иначе САНО 11 марта смогла говорить на Сокало, но не о 2001 годе, а о том, чего пока еще не наступило — об этом всеобщем ощущении, вызванном окончательным поражением расизма в Мексике, которое должно превратиться в государственную политику, в политику образования, в чувство всего мексиканского общества. Это в каком-то смысле уже здесь решилось, но осталась ещё одна незаконченная часть. Как говорим мы, военные, основная битва уже выиграна, но осталось дать ещё несколько боев. Наконец, думаю, что Сокало 11 марта нам показало, что мы были правы, отложив оружие в сторону, и что не оружие было тем, что вызвало такую поддержку со стороны общества, что наша ставка на мирную мобилизацию была правильной и что это даёт результаты. Теперь остается, чтобы это стало поняло мексиканскому государству, и в частности, правительству.

Г. Гарсиа Маркес: Вы использовали выражение «как говорим мы, военные». Для нас, колумбийцев, которые привыкли слышать речи наших партизан, ваши слова мало похожи на военную лексику. Что от военных есть в вас и вашем движении, и как вы можете описать войну, в которой участвовали?

Субкоманданте Маркос: Мы сформировались внутри армии, Сапатистской Армии Национального Освобождения. Это военная структура. Субкоманданте Маркос — военный командир армии. Но в любом случае, наша армия — это армия совершенно другая, потому что мы стремимся как раз к тому, чтобы перестать быть армией. Военный — это абсурдная личность, потому что он должен прибегать к оружию, для того, чтобы убедить другого в том, что его истина — единственная, которой нужно следовать, и в этом смысле, если будущее нашего движения — военное, у него нет будущего. Если САНО продолжит свое существование как вооружённая военная сила, это станет её поражением. Поражением, в смысле поражения её идейных позиций, её взгляда на мир. И кроме этого, и ещё худшим чем это стало бы, если бы САНО пришла к власти и начала править, как революционная армия. Для нас это было бы поражением.

То, что считалось бы успехом для военно-политической организации 60-х и 70-х, когда возникли национально-освободительные движения, для нас стало бы поражением. Мы видели, как эти победы приводили к провалам или поражениям, скрытыми за собственной маской. То, что оставалось всегда нерешённым — это роль людей, роль гражданского общества, роль народа. И наконец, это было всегда борьбой между двумя гегемониями. Репрессивная власть, которая сверху всё решает за общество, и группа просветлённых, которые хотят наставить страну на путь истинный, отстраняет первую группу от власти, берёт власть в свои руки и тоже сверху начинает решать всё за других. Для нас это — борьба гегемоний, и всегда в ней есть «плохие» и «хорошие»: те, кто побеждают — хорошие, те, кто терпит поражение — плохие. Но для остальной части общества в принципе ничего не меняется. Для САНО наступил момент, когда она оказалась превзойдена самим сапатизмом. Буква А в этой аббревиатуре уменьшается, её руки оказываются связаны, причем настолько, что мобилизация без оружия не только не становится для нас трудностью, но мы даже испытываем от этого определённое облегчение. Да и патронташи становятся намного легче чем раньше, и вес военной риторики, неизбежной с стороны любой вооружённой группировки во время диалога с гражданскими, становится куда меньше. Нельзя восстановить ни мир, ни общество, ни национальные государства, разрушенные сегодня, если исходить из вопроса, кто на этот раз навяжет свою гегемонию обществу. Мир, и в этом случае Мексика, состоит из разных людей и групп, и отношения, которые нужно построить между этими разными группами и людьми, должны опираться на уважении и терпимости, т.е. элементов, которых нет в выступлениях военно-политическох организаций периода 60-х и 70-х. Как это обычно происходит, реальность предъявила свой счёт, и для вооружённых национально-освободительных движений цена этого счёта оказалась очень высокой.

Г. Гарсиа Маркес: Кажется, у вас есть различия с традиционными левыми движениями и в отношении социальных групп, которые эти движения представляют. Так ли это?

Субкоманданте Маркос: Назову в общих чертах два больших упущения в позиции латиноамериканского левого революционного движения. Одно из них — индейские народы, к которым мы относимся, и другие группы, предположительно являющиеся меньшинствами. Хотя, если бы все мы поснимали с себя маски, они бы перестали казаться такими меньшинствами, как это происходит в случае гомосексуалистов, лесбиянок, транссексуалов. И дело не только в том, что эти группы не упоминались в речах левых латиноамериканских движений тех времен, движений, существующих и сегодня, кроме этого было предложено теоретическое обоснование того, что тогда было марксизмом-ленинизмом: обходиться без них и видеть их как часть процесса, от которого нужно будет избавиться. Гомосексуалист, например, подозревался в предательстве, считался элементом вредным как для движения, так и для социалистического государства. Индеец являлся элементом отсталым, тормозящим развитие производственных сил… и т.д. и т.п… Поэтому предлагалось покончить с этими группами, в случае одних — путём создания центров заключения или перевоспитания, и в случае других — путём их ассимиляции в производительный процесс и их превращения в квалифицированную рабочую силу. В пролетариат, используя ту терминологию.

Г. Гарсиа Маркес: Партизаны говорят обычно от имени большинства. И хотя вы могли бы говорить от имени бедного или эксплуатируемого народа, в ваших речах вы всегда выступаете от имени меньшинств. Почему?

Субкоманданте Маркос: Предполагается, что любой авангард является представителем большинства. В нашем случае, мы думаем, что это не только ошибочно, но и в лучшем случае остаётся не более чем благим пожеланием, а в худшем — это очевидная практика обмана. И по мере того, как в игру вступают реальные социальные силы, становится ясно, что авангард — не столь уж и авангард, и что те, кто им, по идее, представлены, не ощущают этого представительства. И в той степени, в которой САНО отказывается от идеи становиться авангардом, она признает реальный горизонт своего влияния. Считать, что мы можем быть таковым, т.е. что мы можем говорить от имени тех, кто не является нами — это политическая мастурбация. А в некоторых случаях не происходит и этого, потому что это даже не доставляет удовольствия онанизма. Единственный, кто может получить удовольствие от раздачи подобных прокламаций — это их раздающий, потому что читает и воспринимает их всерьёз обычно только он сам. Мы стараемся быть честными с собой, и кто-то может сказать, что это вопрос человеческой добродетели. Нет. Мы бы могли быть циниками и сказать, что честность дала нам результат, когда мы сказали, что представляем только индейские сапатистские общины одной территории на юго-востоке Мексики. Но наши слова достигли слуха и многих других. И мы этого достигли. Но не более. Во всех речах, сказанных во время всего нашего длинного перехода, мы говорили людям и самим себе, что не можем и не должны начинать возглавлять или становиться знаменем стольких разных примеров борьбы, с которыми мы столкнулись. Мы предполагали, что Мексика «которая снизу», уже находилась на грани, что скопилось много несправедливости, много возмущения, много ран… До начала похода мы представляли себе, что когда он начнется, нам нужно будет тащить за собой плуг, чтобы поднимать землю и всё это повыходит наружу. Мы должны были вести себя честно и сказать людям, что не пришли, чтобы всё это возглавить. Мы пришли только затем, чтобы возглавить это требование и уже вокруг этого могут возникнуть и другие. Но это уже другая история.

Г. Гарсиа Маркес: Речи, которые были произнесены вами в течение похода, создавались от места к месту и так до прибытия в Мехико, или же вы их подготовили таким образом с самого начала, чтобы произнести их в этой последовательности и последняя не обязательно должна была стать самой острой?

Субкоманданте Маркос: Здесь есть две версии: официальная и реальная. Официальная заключается в том, что именно в этот момент нам стало ясно, что нам нужно делать, и реальная — в том, что мы готовили эту речь все эти семь лет. Наступил момент когда сапатизм САНО оказался превзойден многими факторами. Мы уже не соответствовали ни тому, чем были до 1994 года, ни тому, чем были в первые дни 1994 года, когда вели бои, просто мы чувствовали, что в течение этих семи лет мы взяли на себя ряд этических обязательств. Произошло следующее — сначала мы хотели захватить с собой плуг, но в нужный момент мы не сумели его достать. А когда начался поход было достаточно коснуться земли подошвой, как всё это попрорастало. На каждой площади мы повторяли всем: «мы не пришли руководить вами, мы не пришли указывать вам, что делать, наоборот, мы пришли просить вашей помощи». Несмотря на это, в течение всего перехода мы получали пачки с требованиями и петициями, которые накапливались со времен ещё предшествующих мексиканской революции, в ожидании того, что кто-то придёт и решит все проблемы. И если сократить все речи, произнесенные нами с начала сапатистского похода до сегодняшнего дня в одну фразу получилось бы: «Никто этого за нас не сделает». Чтобы это стало возможным, нужно изменить нынешние организационные формы, и переделать сам принцип политической деятельности. Когда мы говорим «нет» лидерам, в принципе, мы говорим «нет» и себе самим.

Г. Гарсиа Маркес: Вы и сапатисты находитесь сейчас на вершине популярности, только что в Мексике ПРИ была отстранена от власти, в конгрессе — проект закона, который должен определить права индейского населения и вот-вот могут начаться предлагаемые вами переговоры. Как вы видите эту панораму?

Субкоманданте Маркос: Как борьбу и спор между часами, отмечающими время прихода на работу служащих фирмы, то есть часами Фокса, и нашими часами, которые песочные. Спор состоит в том, подстроимся ли мы под часы, служащие для отметки прихода на работу служащих или Фокс подстроится под песочные часы. Но не произойдет ни того, ни другого. Нам нужно понять, ему и нам, что нам необходимо сделать другие часы, часы совместного согласия, и что эти часы будут отсчитывать ритм процесса диалога и, наконец, время мира. Мы на их территории, на территории центра политической власти, где политики находятся в своей обычной среде. И в смысле занятия политикой, по крайней мере этим видом политики, мы являемся организацией совершенно неэффективной. Мы неуклюжи, косноязычны и искренни. С другой стороны находятся те, кто прекрасно владеет всеми этими премудростями. Это опять же, спор между тем, о каком виде политической деятельности идет речь: о том, который предлагают нам политики или том, который хотим предложить мы. Ещё раз, думаю, что не удастся ни того, ни другого. Когда мы начали войну, нам пришлось бросить вызов правительству. Сейчас, чтобы построить мир, мы вынуждены делать вызов не только правительству, но и всему мексиканскому государству. Не существует стола, вокруг которого можно сесть и вести диалог с правительством. Мы должны создать этот стол. Наша задача в том, чтобы убедить правительство в том, что нам необходимо сделать этот стол, что оно должно сесть за него и что оно от этого выиграет. И если оно этого не сделает — проиграет.

Г. Гарсиа Маркес: Кто должен быть за этим столом?

Субкоманданте Маркос: С одной стороны правительство и с другой — мы.

Г. Гарсиа Маркес: Когда Фокс говорит, что хочет разговаривать с вами и что готов принять вас во дворце или встретиться с вами в месте, которое вы выберете, он отвергает идею этого стола?

Субкоманданте Маркос: То, что он хочет сказать, это что ему не терпится получить свой кусок миротворческого торта, потому что это, вместо того, чтобы превратиться в процесс диалога и переговоров, становится погоней за популярностью. Фокс хочет добиться фотографии, дабы гарантировать своё присутствие в средствах информации. Процесс мира не строится путём организации коньюктурных мероприятий, он возможен только путем диалога. Не через позирование перед камерами, а через подачу сигналов, садясь вместе за стол и занимаясь этим. Мы готовы говорить с Фоксом, если он возьмет на себя ответственность за диалог и переговоры до их окончания. Но мы бы хотели его спросить: кто будет править страной в течение всего того времени, когда вы будете заседать с нами, что уже само по себе будет достаточно сложным процессом? Ладно, что я вам, колумбийцам, буду об этом рассказывать, вы сами знаете, что процессы переговоров и диалога в условиях вооружённого конфликта полны препятствий, и что глава исполнительной власти не может посвятить этому все свое время. Пусть назначит уполномоченного и мы вместе с этим уполномоченным начнем работу. Но нет желания. У нас романтических мечтаний о фотографии с Висенте Фоксом нет.

Г. Гарсиа Маркес: В этом таком длительном процессе, что вы собираетесь делать, останетесь в этой партизанской одежде в университете? Как проходит обычно ваш день?

Субкоманданте Маркос: Встаю, даю интервью и наступает время спать (смех). Ведём беседы со многими из тех групп, которые я вам называл. Множество миров и субмиров, в зависимости от того, как их преследуют и отвергают, те, кого затронуло слово сапатистов. Поэтому у нас здесь два стола и один из этих вращающихся стульев на колесиках, которыми пользовались в годы моей молодости. Сейчас мы находимся за одним столом с Национальным Конгрессом и за другим — с общинами Мехико. Но нас волнует то, что Конгресс обращается с нами как и со всяким, кто хочет попасть на приём и ему говорят, чтобы подождал, потому что все заняты другими делами. И если это так, то это причинит очень много вреда, потому что на карту поставлены не только права индейцев. Это была бы очень неудачная шутка, потому что оскорбленными почувствовали бы себя слишком многие. И люди не допустят, что внимание на них обращают только в дни выборов. Кроме того, это было бы сигналом для других, более радикальных военно-политических групп, которые всегда считали любые политические переговоры сдачей позиций.

Г. Гарсиа Маркес: Отвлекаясь немного, вы говорите, что в годы вашей молодости были вращающиеся стулья. Сколько вам лет?

Субкоманданте Маркос: Мне 518 лет… (улыбки).

Г. Гарсиа Маркес: Диалог, который вы предлагаете, ставит перед собой задачу поиска новых механизмов участия народа в принятии решений или же вы ждёте решений правительства, которые считаете необходимыми для страны?

Субкоманданте Маркос: Вести диалог для нас значит просто-напросто договориться о том, чтобы спор между нами и ними переместился в другую сферу. Экономическая модель темой диалога не является. Вопрос лишь в том, как мы будем вести этот спор. Это то что Висенте Фокс должен понять. Мы за столом диалога не превратимся в фоксистов. То, чего можно за этим столом добиться, — это чтобы с достоинством избавиться от этой маски и чтобы ни я и никто другой не был вынужден обращаться после этого к военной риторике. Задача не только в создании стола, кроме этого мы должны создать и собеседника. Мы должны создать его как государственного человека, а не как продукт технорынка или результат дизайна имиджмейкеров. Это не просто. Война была проще. Но в войне намного больше непоправимого. В политике всегда можно что-то исправить.

Г. Гарсиа Маркес: Ваше облачение странно: потёртый платок на шее и изношенная фуражка. На вас — фонарик, который здесь не нужен, аппарат связи, похожий на какую-то очень сложную систему, и на каждой руке — по часам. Это символы? Что всё это значит?

Субкоманданте Маркос: Фонарь, потому что нас держат в дыре, где нет света, и радио для того, чтобы мои консультанты по имиджу диктовали мне ответы на вопросы журналистов. Нет. Серьёзно. Это — «уоки-токи», связанный с системой безопасности и нашими людьми в сельве, чтобы они могли с нами связаться, если возникнет какая-то проблема. Мы получили много угроз смерти. Палиакате (платок) семь лет назад, когда мы взяли Сан-Кристобаль-де-лас-Касас был новым и красным. А фуражка эта — та, с которой я попал в Лакандонскую сельву 18 лет назад. И с одними из этих часов тоже. Другие часы — с тех пор, когда начало действовать прекращение огня. Когда время на этих двух часах совпадет, это будет значить, что сапатизм в виде армии закончился и наступает новый этап, новые часы и новое время.

Г. Гарсиа Маркес: Как вы видите колумбийское партизанское движение и в целом военный конфликт в нашей стране?

Субкоманданте Маркос: Отсюда видно очень мало. То, что просачивается через средства информации: процесс диалога и переговоры, которые сейчас ведутся, трудности, возникающие в этом процессе. Из того, что удается узнать, думаю, что это очень традициональный процесс диалога, в нем нет новизны. Сидят двое за столом и в то же самое время они же сами вводят в действие свои военные силы для того чтобы создать себе более выгодную позицию за столом переговоров. Или наоборот, потому что нам неизвестно, что на самом деле в голове у каждого из них. Может быть, стол переговоров создает более выгодные ситуации для военных столкновений. Мы не обращаем особого внимания на обвинения колумбийских партизан в связях с наркобизнесом, потому что это не первый раз когда кого-то обвиняют в этих вещах, а потом вдруг оказывается, что это не так. Мы оставляем за собой право сомневаться в этом. Мы не даем им определения как «хороших» или «плохих», но выстраиваем дистанцию между ними и нами, точно так же, как и в случае других вооружённых группировок в Мексике, поскольку считаем неэтичным думать, что ради победы революции хороши все средства. Все, включая захват гражданских, например. Неэтично считать, что захват власти любой революционной группой позволит потом считать добродеяниями любые её действия. Мы не думаем, что цель оправдывает средства. В конце концом, мы думаем, что средства это и есть цель. Мы выстраиваем нашу цель одновременно с тем, как выстраиваем и средства, ради которых боремся. В этом смысле, цена, которую мы придаём слову, честности и искренности, очень высока, хотя иногда мы грешим наивностью. Например, 1 января 1994 г., перед тем, как атаковать армию, мы их предупредили об этом. И они нам не поверили. Иногда это дает нам результат, иногда — нет. Но нас удовлетворяет то, что как организация, мы выстраиваем, таким образом, свой собственный стиль.

Г. Гарсиа Маркес: Вы считаете возможным вести переговоры о мире во время войны, так как это происходит в Колумбии?

Субкоманданте Маркос: Очень удобно и очень безответственно рассуждать о том, что там происходит, отсюда. Успех в процессе диалога и переговоров невозможен, если стороны не отказались от идеи победить противника. Если одна из сторон использует процесс диалога, как силовой раунд, для того чтобы посмотреть, кто кого положит на лопатки — этот процесс диалога рано или поздно провалится. В этом случае сфера военной конфронтации переносится на стол переговоров. Для того, чтобы добиться в процессе диалога и переговоров успеха, обе стороны должны исходить из обоюдного согласия в том, что ни одна из них не может победить другую. И нужно найти выход, который будет значить для обеих сторон победу, или в худшем случае, поражение для обоих. Но прекратится настоящая конфронтация. Конечно, это трудно, особенно в случае движений, которые существуют уже очень много лет, как в случае колумбийских партизан. И с одной и другой стороны много ран, много неоплаченных долгов, но думаю, никогда не поздно попытаться.

Г. Гарсиа Маркес: И среди всей этой мороки, у вас остается время на чтение?

Субкоманданте Маркос: Да, потому что без этого… что нам остаётся делать? В армиях прошлого военный использовал свободное время для чистки оружия и приведения в порядок боеприпасов. В этом случае, поскольку наше оружие — слова, мы постоянно зависим от этого арсенала и в любой момент должны быть наготове.

Г. Гарсиа Маркес: Всё, что вы говорите, форма того, что говорите, и содержание, выдают очень серьёзную и давнюю литературную подготовку. Как и откуда это взялось?

Субкоманданте Маркос: Это связано с детством. В нашей семье слову придавалась особое значение. Язык был формой, через которую мы могли выглядывать в мир. Читать мы научились не в школе, а читая газеты. Мои отец и мать быстро дали нам в руки книги, которые позволили увидеть многое другое… Так или иначе, у нас появилось сознание языка не как средства общения, а как средства для того, чтобы что-то строить. Это было скорее удовольствием, чем обязанностью. Потом, когда наступила пора катакомб и споров с буржуазными интеллектуалами, слово ценилось мало. Оно оставалось отодвинутым на второй план. Но когда мы попали в индейские общины, язык сработал как катапульта. Ты замечаешь в этот момент, что тебе не хватает слов, чтобы выразить очень многое и это заставляет тебя работать над языком. Вновь и вновь возвращаться к словам, чтобы собирать и разбирать их.

Г. Гарсиа Маркес: А не вышло ли наоборот? Не оказалось ли это владение словом тем, что позволило открыть этот новый этап?

Субкоманданте Маркос: Получается как в миксере. Ты не знеашь, что туда было заброшено туда первым, то что уже есть — это этот коктейль.

Г. Гарсиа Маркес: Мы бы могли поговорить об этой семье?

Субкоманданте Маркос: Это была семья среднего класса. Отец, глава семьи, учитель сельской школы в период карденизма, когда, как он выражался, учителям резали уши за то, что они все коммунисты. Мать, тоже сельская учительница, переехала на новое место, и вместе они стали обычной семьей среднего класса. Хочу сказать этим, что семья наша не испытывала особых трудностей. И происходило это в провинции, где все культурные горизонты ограничены страничкой социальных новостей местной газеты. Внешним миром или большим миром был Мехико и его книжные магазины, потому что это оказывалось самой привлекательной частью в наших сюда приездах. В провинции тоже иногда проводились книжные ярмарки и там мы тоже кое-что находили. Гарсиа Маркес, Фуэнтес, Монсиваис, Варгас Льоса (независимо от того, что он думает), это чтобы назвать некоторых из авторов, появляются в моей жизни благодаря родителям. Нас усаживают читать эти книги. «Сто лет одиночества» — для того чтобы объяснить, чем была провинция тех времен. «Смерть Артемио Круса» — чтобы понять, что случилось с революцией. «Накопившиеся дни» — то, что происходит со средним классом. И «Город и псы» был в определённом смысле нашим обнаженным портретом. Все это происходило в нашем доме. Мы входили в мир точно таким же образом, как и входили в литературу. Я думаю, что это нас отметило. Мы выглядывали в мир не через кабель новостей, а через роман, эссе, стихотворение. Это сделало нас совсем другими. Такую вот призму поставили перед нами родители, как кто-то другой может поставить призму средств информации или чёрную призму, чтобы не видеть что происходит.

Г. Гарсиа Маркес: На каком месте среди всего вашего чтива находится «Дон Кихот»?

Субкоманданте Маркос: Когда мне исполнилось 12 лет, мне подарили одну книгу, очень красивую, в твердой обложке. Это был «Дон Кихот Ламанчский». Я читал его и раньше, но в детских изданиях. Это была дорогая книга, особый подарок, из тех что спрятанный где-то ждет своего момента. Шекспир пришёл потом. Но если по-порядку, то я бы сказал что вначале в литературе у меня было то что называется латиноамериканским бумом, затем Сервантес, затем Гарсиа Лорка и уже потом наступает этап поэзии. Так что вы (указывает на Гарсиа Маркеса) тоже соучастник всего этого.

Г. Гарсиа Маркес: Среди этих авторов были экзистенциалисты и Сартр?

Субкоманданте Маркос: Нет. К этому мы пришли позже. К чисто экзистенциальной литературе, и до этого к литературе революционной, мы пришли уже очень испорченными, как сказали бы ортодоксы. Так что к Марксу и к Энгельсу мы пришли уже очень развращенными литературой, её сарказмом, её юмором.

Г. Гарсиа Маркес: И литературы по политической теории вы не читали?

Субкоманданте Маркос: На первом этапе, нет. От А, Б, В, Г мы перешли к литературе, оттуда к теоретическим и политическим текстам и так, пока меня не приняли в подготовительный класс.

Г. Гарсиа Маркес: Ваши товарищи думали, что вы были или могли быть коммунистом?

Субкоманданте Маркос: Нет, думаю что нет. Может быть, максимум, что могли мне сказать, это что я как редиска — красный снаружи и белый внутри.

Г. Гарсиа Маркес: Что вы сейчас читаете?

Субкоманданте Маркос: Всегда со мной «Дон Кихот» и обычно ношу «Цыганское романсеро» Гарсиа Лорки. «Дон Кихот» это лучшая книга по политической теории, после него следуют «Гамлет» и «Макбет». Нет лучшей формы понять мексиканскую политическую систему, с её трагической и комической стороны, чем читая «Гамлета», «Макбет» и «Дон Кихота». Лучше любой статьи по политическому анализу.

Г. Гарсиа Маркес: Вы пишете от руки или на компьютере?

Субкоманданте Маркос: На компьютере. Только во время этого похода пришлось писать много от руки, потому что не было времени для работы. Делаю один черновик, затем другой и ещё, и ещё. Похоже на шутку, но окончательный вариант выходит примерно с седьмого черновика.

Г. Гарсиа Маркес: Какую книгу вы пишете?

Субкоманданте Маркос: Я пытался написать одну несуразность, заключающуюся в том, чтобы объяснить нашу суть самим себе, исходя при этом из нас самих, что почти невозможно. Но мы должны рассказать о парадоксе, которым являемся. Почему революционная армия не собирается захватывать власть, почему армия не воюет, если это её работа. И обо всех парадоксах, с которыми мы столкнулись: что мы выросли и стали сильными именно среди той части общества, которая совершенно далека от культурных каналов.

Г. Гарсиа Маркес: Если весь мир знает кто вы, зачем маска?

Субкоманданте Маркос: Это такой штришок кокетства. Никто не знает кто я, да и никого это не волнует. Здесь важно лишь чем является субкоманданте Маркос, а не чем он был.
Перевод — О. Ясинский,
Сантьяго, Чили
Партизан на асфальте

Интервью Матильде Камподонико и Эдуардо Бласине — корреспондентам уругвайского журнала «Эль Обсервадор».

«Уругвайцы, уругвайцы!» — говорит субкоманданте Маркос, — «я ждал вас, и вы ждали меня. И вот мы здесь». Так началась беседа, которую провел с «Эль Обсервадором» сапатистский лидер, в течение беседы его непритворная усталость не раз сменилась шуткой, хотя всё это было выдержано в гораздо более серьёзных тонах, чем известные телевизионные интервью.

Встреча была назначена в четверг 15 марта на 18 часов, но из-за с трудом сдерживаемого нетерпения журналист и фотограф пришли на полчаса раньше.

Разговор начался на факультете Антропологии Университета мексиканской столицы с пунктуалностью, превзошедшей ожидания журналистов. После контроля на входе, оба были проведены в маленький амфитеатр, на сцене которого находились приветственные рисунки, детская картина и длинный лоскут материи с текстом Эдуардо Галеано. Автор «Вскрытых вен Латинской Америки» не будучи пророком в своем отечестве, является таковым на сапатистских территориях.

После пяти минут ожидания, на лестнице, ведущей к маленькой сцене возникли силуэты Маркоса и команданте Тачо (его наиболее частой кампании); уже стояли заранее подготовленные пять стульев.

В беседе Маркос признал, что скучает по сельве, что городской смог не даёт дышать, что он устал от маски, которую, находясь в столице, вынужден носить постоянно. В течение всего разговора он произвел впечатление очень спокойного и убеждённого в своих словах человека, постоянно глядя в глаза собеседника и используя жесты одной руки, для выражения своих идей, и в другой руке держа свою неразлучную трубку.

— К чему на самом деле стремится САНО? Вы говорите о демократии, свободе и справедливости, но все эти требования кажутся очень общими.

Нужно различать между тем, к чему стремится САНО и тем, чего хотят сапатисты. САНО хочет избавиться от «А», перестать быть армией и сапатисты хотят добиться одной очень простой штуки — изменить мир. Сделать его таким, каким он должен быть, круглым, для того чтобы в него вместилось всё, что должно вместиться. Но говоря более конкретно, эта задача — не только наша. Как САНО мы хотим придти к диалогу и переговорам справедливым, серьёзным, ответственным, которые позволят нам и правительству найти достойное решение этой проблемы. Это позволило бы дать очень ясный сигнал остальному миру в том смысле, что диалог — это наилучший путь для преодоления конфликтов. Это не только избежание кровопролития, но и строительство вместе с другими. Это было бы очень ясным сигналом и для других вооружённых групп.

— В этом другом мире, который Вы себе представляете, есть предприниматели?

Есть, есть. Мы считаем, что в мире не может быть такого, чтобы цвет кожи, волос, язык на котором говорят или форма одежды, культура были поводом для того, чтобы тебя ценили больше или меньше. Если ты создаешь свое богатство твоим трудом, а не за счёт других, почему для тебя не будет в этом мире места? Мы не предлагаем никакой социалистической системы, мы предлагаем нечто более сложное, более трудное для построения — отношения равенства между людьми.

— Это значит, Вы изменили свои идеи? Когда в молодости Вы решили избрать путь сельвы, вы считали что нужно установить социализм?

Да, верно. Мы попали сюда с марксистско-ленинистским менталитетом, как кажется все военно-политические организации Латинской Америки в 60-е и 70-е годы. И это мышление было подшлифовано. Мы были… (рисует в воздухе указательным пальцем квадрат) марксистами-ленинистами, и индейская реальность начала шлифовать края и превратила его в нечто круглое.

— Эта шлифовка была мягкой или в какой-то момент индейцы Вам сказали «знаете что, ваши идеи не имеют ничего общего с нашими»?

— Был момент выживания. Мы не могли строить мосты, говорить и слушать. Мы не понимали других понятий. Как будто мы говорили на разных языках и с той стороны не было точки отсчёта, исходя из которой можно было перевести то, о чём говорилось. И нам первым приходилось принимать понятия другого, его мировосприятие, и исходя из этого заново выстраивать наш язык. В момент, когда нам удалось принять это мировосприятие и эти культурные понятия, многое изменилось. Мы не получали ультиматумов типа «не приноси сюда этого», нам говорили «мы тебя не понимаем». Построение диалога началось в момент, когда мы уже разделяли основные идеи.

— После падения Берлинской стены число этнических конфликтов умножилось. Как Вы можете объяснить это?

— Нам продали колоссальную ложь, нам сказали, что в борьбе между капитализмом и социализмом победил капитализм и то, что за этим следует, — это один-единственный рынок, один-единственный мир, глобальная деревня, больше нет границ, больше нет разделённых между собой стран, свободное перемещение людей с места на место, а происходит то, что границы умножаются, мир превратился не в глобальную деревню, а в архипелаг, на котором единственное, что может перемещаться свободно — это капитал и войны, что из этого возник не человек более разумный, а наоборот, расцвели самые примитивные и иррациональные проявления человека, такие как различные виды фундаментализмов. Мы становимся свидетелями этнических конфликтов со всех сторон. Ложь заключается в том, что это совершенно не то, что нам продали, нам пообещали одну глобализацию, и то что происходит — это глобализация полностью противоположная ей. Происходящее сегодня неизбежно разрушает человеческое будущее. Когда мы говорим, что боремся против неолиберализма, мы делаем это потому что как человечество мы должны противостоять этой ставке на истощение. На планете уже не будет мира, как в период холодной войны. Войн сейчас больше, чем раньше и они более жестоки, абсурдны и кровавы. И парадоксально, что люди сейчас более циничны. Например, я не могу поверить, что житель Европы не просто с безразличием наблюдал за бомбежками NATO в Косово, но и поддержал их потому что попал в ловушку демагогии о том, что быть против NATO это значило поддерживать Милошевича.

— Вы не считаете, что косовары были жертвами этнической чистки?

— Выход не заключался в уничтожении обоих. В тот период одним североамериканским адмиралом было сделано заявление, в котором он дал цифру — чтобы говорить конкретно — 4 тысячи поражённых целей. Четыреста целей были военными. Таким образом — чем были остальные? В результате — формой спасения косоваров было их уничтожение. Можно было найти другой выход, потому что смысл прогресса человечества именно в этом. Но это было ловушкой — выбирать между двумя войнами — войной NATO и войной Милошевича. Можно было достичь договоренности, не значившей смерти и разрушения. И эти события в сердце Европы можно рассматривать, используя боксёрские термины, как удар в печень. Так или иначе люди привыкают, к тому что теперь это будет так — будут абсурдные войны, главный полицейский придёт наводить порядок, и в то время как будет расти высокомерие со стороны главного полицейского планеты, которым хотят стать Соединённые Штаты, в разных местах будет возникать всё больше фундаменталистских организаций и движений.

— Вы думаете, что это будет расти?

— Я думаю, что глобализация разрушила основы национальных государств и превратила каждую страну в пустырь, где каждый борется за выживание и это создает питательную среду для возникновения движений, предлагающих для этого выживания самые абсурдные из путей — дискриминацию по цвету кожи, национальности, языку или религии.

— Вы говорите, что Сапатистская Армия хочет избавиться от «А» и не хочет становиться политической партией. Какой в этом случае путь ей остается, какова структура у сапатизма в будущем?

—Это вызов, который все мы приняли. Я не говорю, что мы уже решили этот вопрос, но для нас абсолютно ясно то, чего мы не хотим — мы не хотим быть армией, но не хотим вступать и в политическую игру, потому что власть уже не заключается в правительстве. Не важно кто правит, и кто не правит, а просто администрирует. В этой схеме главная проблема заключена в том, какое место в ней занимают люди. Мы думаем, что для того, чтобы начать изменения мира, можно организоваться не сверху, не приходя ко власти и принимая оттуда меры. Мы думаем что ключ к решению — в организации людей начиная с самого низу и таким образом начать добиваться целей и решать возникающие проблемы. Как мы это сделаем — не знаю, но я уверен, что мы добъёмся этого.

— САНО готова к войне против бедности? У неё есть подготовленный план по развитию?

— В этой сфере правительства и соответствующие институты должны научиться у людей, которые выращивают продукты на этой земле. Мы говорим о земле, которая в течение веков обрабатывалась за счет мотыги, корчевания, вырубки леса и выжигания, но где никогда не была использована ни одна из современных технологий. Мы думаем, что есть много порядочных людей, готовых искать решения проблемы наподобие этой половины тонны кукурузы на гектар, что в 12 раз меньше того, что производится, например, в Соединённых Штатах. Это нас не беспокоит, потому что мы знаем, что для того, чтобы избежать войны мы можем расчитывать на многих людей, и мы думаем, что для того, чтобы строить мир, мы тоже сможем положиться на многих. В течение этих семи лет, индейские общины намного опередили нас в решении многих вопросов и нашли выход из множества ситуаций, казавшихся нам в свое время совершенно безвыходными. Они создали линии продажи своих товаров, разрывающие военное окружение. Мы думаем, что эта тенденция к выживанию поможет найти ответы.

— Откуда возникла идея маски?

Она появилась за несколько дней до захвата Сан Кристобаля 1 января 1994 г. Сначала идея заключалась в том, чтобы защитить руководство САНО, состоявшее из индейцев, многих из которых могли узнать в их селениях. В этой зоне действует много ультраправых боевиков. Потом стало очевидно, что лучше защитить всех. Кроме того, для горных зон это достаточно удобно, потому что там очень холодно. Чёрный цвет был выбран заранее — важную роль в сапатизме занимают символы. Цвет чёрный потому что этот цвет обычно презираем и потому что похож он на цвет земли. И, начиная с 1 января 1994 г., в результате естественного процесса, маска заменила красный палиакате (платок) — изначальный символ движения.

— Вы называли индейского старика по имени Антонио, как одного из ваших советников на первых этапах жизни в сельве. Существуют ли другие индейские старики, являющиеся вашими советниками?

— Мы постоянно находимся в контакте с индейцами и всегда говорим с авторитетами селений. Обычно мы говорим с самыми старшими. Это естественно, потому что мы в контакте с индейцами постоянно и часто мы спускаемся в деревни, особенно, когда нужно принимать решения и необходимо говорить с местными авторитетами. Нужно выслушивать мнения деревенских старейшин. В случае с Антонио — он был первым и познакомились мы случайно, когда я охотился один в лесу, и с тех пор между нами завязались отношения, дружба, продлившаяся до его смерти в 1994 г. от туберкулеза.

— У вас есть контакты с шаманами?

— Нет. Люди в общинах очень рациональны и не прибегают к магии. За исключением магии слова, в виде метафор.

— Как вы представляете свою старость?

—Не знаю, мне бы хотелось иметь детей, так что я представляю себе её с детьми и внуками, рассказывая им всю эту историю, правду обо всем этом. Может быть, я слишком большой оптимист, и думаю что до старости мне остаётся много времени ☺, но на этот счет у меня нет каких-то особых мыслей.

— Вы представляете свою старость в сельве или в городе?

— Сейчас я представляю её там, в сельве, с моими товарищами.

— Вы скучаете по чему-то из городской жизни?

— По кино. Даже не по его смотрению, а по самому процессу выхода в кино — сесть в кресло в зале и начать есть из пакетика воздушную кукурузу в предвкушении фильма. По этому я больше всего скучаю. Но сейчас, я бы сказал что скучаю по жизни там, в сельве. Мне трудно дышать этим воздухом, смог щиплет глаза. Там я могу быть без маски, все знают меня таким, как есть, и безо всех этих причиндалов, связанных с маской.

— Что Вы чувствуете, когда видите футболки и массу других продуктов с вашим портретом или вашим именем?

— Спрашиваю цену и мне предлагают скидки. Две по цене одной! ☺ Это люди, которые зарабатывают на жизнь, много безработицы и полубезработицы и я не вижу ничего плохого в том, что кто-то зарабатывает на жизнь таким образом. Есть люди, которые носят футболки с другими портретами — например, музыкантов и мудрецов, с которыми я не могу тягаться — например, Эйнштейна. Для меня это всё не особенно серьёзно, но я бы с удовольствием носил футболку с «Роллинг Стоунз». Когда я вижу по телевидению рекламу фирм, использующих мой образ для продажи мебели или чего-то наподобие — это мне неприятно.

— Часто погружаетесь в Интернет?

— Я — нет, но многие из моих товарищей — да.

— Это — Ваш основной источник информации?

— Да, кстати, я лучше информирован, когда нахожусь там, чем будучи здесь (в Мехико). Они через Интернет готовят для меня информацию из газет и альтернативных сайтов независимой информации и потом, сравнивая одно с другим можно составить более полную панораму происходящего.

— У Вас были собрания и беседы с французским крестьянским лидером Жозе Бове. Вы боретесь за одно и то же?

— Да и нет. Очевидно, что ситуации, с которыми сталкиваются французские крестьяне, очень отличны от наших. Но они представляют собой то, что неолиберализм предлагает нам, как будущее, заклющееся в превращение земли в некую фабрику, на которой всё — сплошное производство, использование трансгенетических элементов и никакого обновления.

— Вы в любом случае — против использования трансгенетики?

Дело в том, что транснациональные корпорации рассматривают человечество как подопытного кролика. Они проводят эксперименты со всеми нами и с целыми регионами. Если эксперимент выйдет неудачным — под угрозой здоровье миллионов людей, природа и целые цепи питания. Если эксперимент будет успешным — они получат всю прибыль.

— Правда ли, что в первую ночь Вашей партизанской жизни Вам пришлось идти очень долго, рюкзак был тяжёлым и Вы были на грани дезертирства?

— Да, я рассказывал об этом и в виде литературы ускользнул от темы, говоря, что не нашел обратного пути. Рюкзак не был тяжёлым, но на самом деле в этой ситуации ты вдруг замечаешь, что попал в место, являющееся для тебя совершенно чужим и могущее показаться враждебным. Но это только вначале. Потом ты уже начинаешь чувствовать его как своё собственное.

— Вы поддерживаете отношения с родственниками или друзьями детства?

— Нет. Я полностью порвал с этим миром. Моя семья — это мои товарищи.

— Если бы Вам дали на несколько минут слово в Организации Объединённых Наций, что бы Вы сказали?

— Что они — сборище воров, которые под прикрытием распространения мира распространяют войну, как в Косово, и что и без них достаточно организаций, занятых распространением войн. Что, если у них есть хоть немного достоинства, они должны покинуть здание, в котором заседают, и поджечь его, и пусть нации сами поищут какую-нибудь другую организацию, которая их объединит.

Добавить комментарий

Войти с помощью: