Взаимная ответственность и солидарность в борьбе рабочего класса

В этой статье я хочу поднять важный вопрос о некото­рых новых видах и формах борьбы в рабочем движении. На данный вопрос, насколько мне известно самому и при­ходилось слышать от других, до сих пор было обращено недостаточно внимания. А между тем желательно, чтобы анархисты обсудили его тщательно и высказались бы, в какой мере здесь предлагаемые способы целесообразны для достижения полного освобождения, и стоит ли нам, анархистам, защищать их.

По моему убеждению, рабочее движение развивается очень медленно. Мрак невежества и застарелые предубеж­дения народных масс так еще всесильны, что самые ясные мысли и до наглядности простые истины, легко доступные каждому из нас, остаются чуждыми и недоступными гро­мадному большинству; сомнительно даже, чтобы народные массы могли усвоить их без фактического их применения к действительной жизни. Даже в странах, где эти при­менения к жизни до известной степени осуществлены, где экономическая солидарность рабочих доказана не на сло­вах, а действительной материальной выгодой, хотя и не очень значительной, — как, например, в тред-юнионах (английских рабочих союзах) и в кооперации, — массы народные до сих пор остаются чуждыми им, несмотря на целое столетие пропаганды и агитации.

Верен или нет этот пессимизм, во всяком случае он вы­зывает полезное стремление найти новые приемы для большего усиления борьбы пролетариата, и даже были предлагаемы, даже пробовались за последние годы, некото­рые виды такой борьбы. Так, например, делаются попытки организовать всеобщую стачку, стачку военных, между­народную стачку рудокопов, устраивать массовые похо­ды рабочих без работы и стачечников на столицы, как то было несколько лет тому назад в Соединенных Шта­тах и в последнее время во Франции; некоторыми фран­цузами предлагается саботаж, или медленная и плохая работа, "go canny" ("работай исподволь"), как выра­жаются англичане. С другой стороны, пытаются воспользо­ваться существующими рабочими организациями для не­посредственного экономического осуществления солидар­ности, как то видно в нескольких устроенных кооператив­ных колониях, в совместном действии потребительных обществ и тред-юнионов, в устройстве "бирж труда" для прямого обмена продуктов вольного труда по американ­ской системе.

Со своей стороны, и я беру на себя смелость указать еще на некоторые приемы действия, по отношению к которым анархистам следует держаться той же тактики, какой они держатся относительно выше перечисленных, а имен­но, содействовать им на деле, но — сохранять в чистоте пропаганду наших принципов и социального строя, осно­ванного на свободе личности в свободном обществе.

Одновременно с пропагандой анархических идей и истинно революционной борьбы следовало бы всеми силами пробудить в народе сознание свободы и личного достоин­ства, взаимной солидарности и желание жить согласно этому сознанию. Особенно важно, чтобы люди сознали, как тесно связаны между собою эти начала. Без такого созна­ния свобода и личное достоинство, истолкованные поверх­ностно, могут породить личную деятельность исключитель­но ради своей индивидуальной выгоды, даже в ущерб това­рищам; а что касается до взаимной солидарности без свободы и личного достоинства, то современный строй, с его возмутительными учреждениями, с его конкуренцией, патриотизмом, религией, политическими партиями и про­чее, есть тоже плод компактного единства большинства невежественных масс. Поэтому, полное и сознательное представление о неотделяемости свободы от солидарности становится обязательным, особенно в виду того, что люди с подобным передовым пониманием, конечно, будут восприимчивее к нашим воззрениям.

.Мне кажется, это положение может быть принято за основное, за своего рода пробный камень при выборе средств и приемов действия, при чем последние должны быть, по возможности, приспособляемы к нему.

Но прежде чем приступить к изложению моего доклада, мне следует оговориться по двум пунктам, в которых, мне кажется, я немножко еретик относительно господствую­щих экономических воззрений, — во всяком случае, отно­сительно обычных доводов, употребляемых в агитации. Мои последующие выводы основаны на этих двух пунктах.

Первый пункт касается так называемой публики, значе­ние которой в рабочем движении, по-моему, было мало оцениваемо. Члены данного ремесла организованы и упор­но борются за улучшение их экономического положения; то же самое делают хозяева, которые могут быть вынуж­дены на уступки труду удачными стачками, или едино­душным и сильным тред-юнионом. Но потребители про­дуктов ремесла, обыкновенно, вовсе не организованы и не делают ничего для ограждения своих интересов потреби­телей, для получения лучших продуктов по наименьшей их стоимости. Вследствие этого, капиталисты стараются, да и успевают, вернуть свою сумму, уступленную ими труду, усиленною эксплуатацией неорганизованного потребителя. Как известно, рабочие нимало не думают о публике и ее интересах в ее борьбе с капиталом, а это неизбежно ведет либо к повышению цен на продукты, либо к ухудшению их достоинства. Таким образом, публика платит из своего кармана капитализму всю сумму, которая бывает вырвана у него борющимися рабочими.

А из кого, спрашивается, состоит публика? — Из потре­бителей, конечно. Одна часть их состоит из людей доста­точных и богатых, для которых повышение цен на про­дукты имеет малое значение, и мы в нашем анализе, можем оставить их в стороне. Другую и гораздо более многочис­ленную часть составляют люди малых достатков и бедняки. Для них повышение цен означает лишения, обрезывания расходов, а часто и обеднение. Многие из них, убежденные социалисты и анархисты, с удовольствием несут возросшее бремя, зная, что "оно есть результат успеха товарищей рабочих; другие готовы терпеть это повышение по чувству солидарности и по любви к справедливости: не даром мы возлагаем все наши надежды на лучшее и светлое будущее. Но было бы большой ошибкой предполагать, что и та часть народных масс, которой не коснулись ни прогрес­сивные идеи, ни возвышенные чувства, питает в этом слу­чае симпатию к организованному труду. Если бы этой массе не были чужды прогрессивные идеи, — разве совре­менный строй мог бы долго просуществовать?! Их отсут­ствию я и приписываю, что масса не только остается безучастной к победам организованных рабочих, но, мо­жет быть, встречает их даже враждебно. Вообразим себе, например, семейного чернорабочего, сочувствующего стачке углекопов и охотно подписывающего несколько пенсов на поддержку ее. Вряд ли его жена, которой прихо­дится еле-еле сводить концы с концами по их грошовому хозяйству, будет вполне разделять его симпатию, так как при том же заработке мужа ей придется покупать уголь по очень возросшей цене. Если при этом между ними не будет прямого разлада, то особенного согласия тоже быть не может.

Таким образом, стачки этого рода в общем ничего не изменяют экономически и нравственно, даже в случае по­беды стачечников. Денежная уступка хозяев взваливается на плечи потребителей и тяжелее всего чувствуется бед­нейшим из рабочих; и нравственный подъем духа у стачеч­ников и их энтузиазм вполне уравновешивается сетования­ми и глухой враждой действительных плательщиков вы­игрыша.

Поэтому было бы хорошо и полезно найти средства за­интересовать большинство рабочего населения в матери­альных выгодах стачки, а не ограничиваться одной нрав­ственной стороной дела. Раз заинтересованные материаль­но, потребители могут помочь стачке гораздо существеннее, чем сборами и симпатиями: они, как потребители, могут наложить бойкот на хозяев, — всемогущее средство в экономической борьбе. Таков мой первый пункт.

* * *

Вторая моя ересь касается ответственности рабочих за исполняемую ими работу. Об этой ответственности до сих пор не было и речи. Принято считать честным вся­кого, кто работает за жалованье, не разбирая, что именно он делает. Нет, кажется, такого низкого и презренного вида труда, который вызвал бы угрызение совести у людей, им занятых. Не говоря о возмутительном соперничестве людей всяких профессий и общественных положений, за­являющих желание занять место палача, — разве не самое задушевное стремление многих стать в один прекрас­ный день полицейским? И не полицейских ли с солдатами откармливают простодушные кухарки и другие нищие духом? Английские солдаты, например, вербуемые добро­вольно, знают очень хорошо, что их назначение вовсе не "защита родины", на которую никто и не думает нападать, а что им придется усмирять — то бунт их бедных сограж­дан, то восстания плохо вооруженных дикарей, и что усмирять эти бунты и восстания им следует самым беспо­щадным и кровавым образом, дабы задушить их в зароды­ше и помешать им распространиться. И молодые люди без угрызения совести поступают добровольно на эту службу полицейского и палача, и никому не придет в голову по­стыдиться водить дружбу с солдатом. Точно также никог­да не бывало недостатка в сборщиках податей, арендных и квартирных денег, или в поземельных агентах в Ирлан­дии, ни в их судейских крючках и сутягах. А общественное мнение, падкое на разглагольствования о человечности и о цивилизации, как бы не замечает присутствия в нашей среде этих хищников, а если и вспоминает о них, то разве для того, чтобы пожалеть об них, как о неповинных жертвах.

Но и этого мало. Названные хищники, в конце концов, считаются единицами или десятками, тогда как вредными ремеслами и производствами занято несравненно большее число людей, которых никто и не думает укорять в этом. Здесь я имею в виду громадное число рабочих, занятых постройкой скверных домов, выделкой плохой одежды, дурной пищи и так далее, и тем самым отравляющих жизнь и понижающих умственную деятельность и энергию организма их же собственных товарищей рабочих.

В самом деле, кто строит трущобы и — что еще хуже — кто их постоянно поддерживает замазывая, подпирая, подкрашивая? Кто шьет скверное платье и приготовляет отвратительную пищу и напитки, — продукты покупаемые исключительно бедняками? И кто, в довершение всего, сбывает, навязывает их бедноте со всевозможными ухищ­рениями, со лживыми уверениями и прямо обманом после того, как другие подмазали и подчистили их снаружи, лишь бы сбыть с рук? Все это проделывается взрослыми, добросовестными, хорошо организованными и всеми ува­жаемыми строителями, ткачами и приказчиками; хотя, конечно, делают они это по приказанию и по требованию капиталистов, и единственно для их выгоды. По моему, особенно возмутительно тут то, — и я не нахожу этому факту оправдания, — что до сих пор никто не только не пытался уничтожить это зло, но даже никому не приходило в голову изучить или хотя бы констатировать его.

А все, в сущности, сводится к давнишним оправданиям, что, мол, "моя хата с краю". "Я обязан работать; у меня нет другого выбора". "Если не я, так кто-нибудь другой это сработает". "Мне от этого нет выгоды; и сам бы я рад работать над чем-нибудь действительно полезным". "Не моя в том вина; ответ на хозяине, приказавшем мне так работать".

По моему мнению, пока подобные лицемерные и грошовые увертки будут признаваться правильными, все будет идти по старому, и лучшему, светлому будущему никогда не осуществиться. Согласно с этими взглядами, капита­листам всегда удастся иметь одну часть рабочих для угне­тения другой половины. Капиталисты могут еще очень долго держать массы в умственном и нравственном унижении, в состоянии истощения, дряблости и неведения даже о существовании самых высших наслаждений жиз­нью: мрачная и подавляющая обстановка, отвратительное питание организма, ослабляя мозговую деятельность, ме­шают развитию энергии в массах. И все эти условия создаются самими же рабочими, непосредственно и лично страдающими от них вместе с другими. Как прямое убий­ство, хотя бы солдатами стачечников, так и косвенное убийство производством отвратительной пищи, ужасных жилищ и прочее, над чем работают сами же потребители и чем они губят других рабочих, — и то и другое одинаково пагубно и должно быть признано таковым прежде всего, даже раньше, чем думать об общественной реформе.

Это и есть то, что я разумею под ответственностью рабочих за продукт их труда. Я даже прибавлю, что от­сутствие подобного сознания о нравственной ответствен­ности одинаково унижают как рабочих, так и их жертвы. Никто не станет отрицать, что полицейские и солдаты нравственно изуродованы их гнусным ремеслом охотников на людей, коварно убивающих издали. Я без стеснения заявляю, что то же самое происходит с рабочими ремесел, занятых недобросовестным производством. Возьмем, нап­ример, водопроводчика, уверяющего всех и вся, что он чинит водопроводные и сточные трубы, хотя в действи­тельности он и не думает об их починке; или возьмем при­казчика, целый день навязывающего покупателю не тот товар, который нужен последнему, а тот, от которого он сам хочет избавить хозяина, потому ли, что товар зале­жался, или потому, что на нем выручается больше барыша. Не думаю, чтобы характер этих людей, как бы честны, трудолюбивы и добросердечны они ни были при начале, мог улучшиться от такой практики; вероятнее, что они станут скорее черствыми и равнодушными, чем чуткими и отзывчивыми. Точно также и толпы производителей про­дуктов низшего качества не могут быть заинтересованы в их собственном труде. А человек не может жить без инте­реса к своей работе, — без этого его способности глохнут, мозг тупеет и, в конце концов, он не будет в состоянии думать ни о свободе, ни о восстании против несправедли­вости, а еще меньше об их выполнении. Сравнив подобных люден с описанными Вильямом Моррисом в "Возрожде­нии Ремесел", "Вести Ниоткуда" и других произведениях, станет ясно, что я хочу сказать.

Таким образом, каждый обречен быть жертвой указан­ного отношения к труду, как всякий, кто действует против интересов общества, рано или поздно становится жертвою своих собственных поступков. Всякий рабочий презирает шпионов и доносчиков; большинство из них презирают заместителей стачечников; и до тех пор, пока не устано­вится подобного же отношения ко всем, занятым произ­водством, вредным для общества, пагубным для их же собратий рабочих, — мало надежды на будущее.

Таково мое второе предварительное положение. Теперь я приступаю к моей основной мысли, в изложении которой я могу быть очень краток, благодаря этим вступительным объяснениям.

* * *

Мне хотелось бы найти приемы действия, облегчающие народу усвоение настоящих понятий о свободе, о челове­ческом достоинстве, солидарности и нераздельности их интересов, об их единстве.

Подобные приемы могут быть выработаны, если только что нами указанные два элемента будут, как следует, при­меняемы на деле; если будет создана необходимость заинтересовать экономически общество (большинство всех рабочих) каждой стачки в такой мере, как в ней заинте­ресованы стачечники; и с другой стороны, если в рабочих будет пробуждено сознание ответственности перед об­ществом за характер и род ими исполняемой работы, и тем вызвана в них решимость не браться за вредящие челове­честву производства.

Это возвысило бы чувство личного достоинства и само­уважения, чувство взаимной солидарности, и повело бы народные массы к желанной свободе, расположило бы их к восприятию нашей пропаганды, ибо в этом случае уже не будет существовать, как теперь, противоречия между иде­алом и действительностью.

Практическое выполнение такой задачи, по моему, тре­бует, чтобы рабочие, отказавшись выполнять работу, вред­ную для общества, в то же время выступали с объясне­нием к самому обществу, насколько оно обмануто, как страдают его интересы. Что же до сочувствующих стачке, то их долг звать общество на поддержку подобной стачки, защищающей его интересы, и стараться вызвать симпатию и организовать бойкот. Такая стачка будет прямым выиг­рышем и для общества, и для стачечников; если в ней кто пострадает, то, разумеется, капиталист, и на этот раз он пострадает фактически через понижение спроса, а стало быть прибыли. Конечно, этим еще не будет вырван с кор­нем существующий строй, как и вообще стачка не подры­вает корней существующего порядка. Этого может достиг­нуть народ только решительным отказом работать на дру­гих, всенародной общей стачкой, социальной революцией. Но такой способ экономической борьбы может еще теснее связать рабочий класс; стачки потеряют их нынешний ха­рактер и станут делом общественным, и поддерживаться будут они не личными симпатиями отдельных лиц, в силу’ их идейной солидарности, как теперь, а в силу экономи­ческих общественных интересов.

На деле этот новый прием борьбы может принимать са­мые разнообразные формы. Лишь бы только он был усвоен тред-юнионистами и социалистами; а потом в практичес­ких попытках недостатка не будет.

Если, например, организованные строительные ремесла решили бы, что ни один их член не приложит рук ни к поправке, ни к постройке зловонных лачуг и трущоб для бедных и если в то же время они обратятся к обществу с разоблачениями вредного и губительного характера этих построек в санитарном отношении, — то вопрос о здоро­вых жилищах для бедных в больших городах был бы по­ставлен на обсуждение и разрешение несравненно резче и энергичнее, чем то делается теперь комитетами, митинга­ми, прессою и агитацией. Нечему тут удивляться, если до сих пор народ остается безучастным к агитации по этому вопросу. Они видят воочию, что все остается по-прежнему; что их друзья и соседи, если они члены стро­ительных ремесел, своими починками, заплатами и подмалевываниями увековечивают существование грязных лачуг и притонов нищеты и заразы. А с другой стороны, мелкие торговцы и приказчики, быть может, и сами-то живущие в этих лачугах, воздают лишь должное строителям, прода­вая им гнилую пищу и отравленные напитки. Они дру­гих надувают и душат на пользу капитализму. Правда, иногда эти гнилые лачуги объявляются вредными рассадниками заразы, раздаются требования об их разрушении;

но это обыкновенно происходит не по инициативе строив­ших и чинивших их, не по требованию их обитателей, а под давлением санитарных властей, старающихся оградить от опасности заразы, распространяемой этими логовищами бедноты, жилища богатых. У самих же жертв этой систе­мы слишком ничтожно развито чувство личного достоин­ства и вполне отсутствует инициатива. Всеми силами надо стараться вызвать у них и то, и другое, и сознание о вза­имной ответственности есть одно из средств для этого.

Пусть члены строительных ремесел Лондона решат не прикасаться ни одной рукой к бесчисленным гнилым лачу­гам Восточной и Южной части города. Одним этим реше­нием был бы выдвинут на первый план не только вопрос о жилищах рабочих, но сразу был бы поставлен ребром вопрос о поземельной собственности и о лендлордах. Отве­том публики на подобное решение было бы: "Долой наем­ную плату!" А приказчики могли бы помочь, отказавшись от дальнейшей продажи отравительной, испорченной пищи. Это могло бы вызвать у обитателей бедных кварталов желание поближе взглянуть на дома богатых и попри­стальнее присмотреться к доставке пищи в гавани и доки. Во всяком случае, явилась бы некоторая возможность отделаться от гнуснейших сторон жизни бедных кварта­лов, — а это чего-нибудь да стоит! — тогда как строитель­ные ремесла вполне бы вознаградили себя за свою стачку заработками на постройках новых хороших домов и в здоровой обстановке.

Так могли бы отказаться и ткачи производить дрянные сукна из старых лоскутьев и гнилой шерсти. Даже мень­шинство из них, те, кто заняты наведением ворса и лоску на эти сукна, достигли бы кое-чего уже простым отка­зом и заявлением публике о причине своего решения.

То же самое относительно химической техники, с ее адом производства свинцовых белил и подобных продук­тов. Тут уже сама работа убийственна для организма и никакими соболезнованиями и административными мерами делу нельзя помочь. Чтобы подобные мастерские могли когда-нибудь запустеть, следует стыдом и презрением преследовать тех, кто продает себя в них на смерть. Их следует стыдить, потому что они поддерживают своим трудом существование подобных заведений; а пока послед­ние будут существовать, они будут притягивать к себе новые жертвы, часто даже не понимающие всей вредности своей работы.

Разве приказчики не добились бы от хозяев многих из своих требований, если бы они решили, что лгать перед покупателем ради хозяйской выгоды унизительно для их человеческого достоинства? Конечно, публика в этом слу­чае стала бы за приказчиков и бойкотировала бы лавоч­ника с его лавкою и скверным товаром. При теперешнем же положении дела в торговле — публике трудно сочув­ствовать приказчикам и рабочим. Мы можем соболезновать об их долгом рабочем дне, можем добродушно переносить раннее закрытие лавок, но мы хорошо знаем, что все наши симпатии не помешают приказчику всучить нам гнилую пищу за свежую, если того потребует хозяин.

Одним словом, как потребители, мы не можем сочув­ствовать слугам капиталистов, а так как в обоих случаях большинство состоит из рабочих, то они и остаются раз­битыми на два враждебных лагеря, объединить которые удастся только практическим осуществлением взаимной солидарности.

Убеждение и чувство — прекрасные вещи, но они да­леко не во всех случаях пригодны для этой цели.

Приведенными примерами моя основная мысль более или менее выяснена, хотя она ими не исчерпывается. Я вполне сознаю всю трудность почина в этом деле, почему я и пред­лагаю на первое обсуждение вопрос о взаимной ответствен­ности. Раз данная мысль усвоена, хотя бы и немногими, неминуемо появятся желающие осуществить ее, сначала, быть может, даже неподготовленные и неорганизованные для практического действия. Движение может начаться самой ничтожной мастерской, рабочие которой могут по­бросать свои инструменты и решительно отказаться от продолжения вредного, противообщественного труда; или же оно может быть начато обычным порядком — через решение конгрессов и прочее. Во всяком случае, моя мысль является шагом вперед к альтруизму. Ведь мы презираем являющегося на работу во время стачки заместителя за его содействие хозяину в борьбе против своих товарищей, за его противообщественный поступок. Почему же мы де­лаем исключение и допускаем другое отношение к дру­гим родам противообщественных поступков, как вред­ная для общества работа и тому подобным? Если часть рабочих с первого раза не усвоит подобного отношения, пусть сама публика установит его и действует согласно с ним.

Все это может показаться жестоким бессердечием. Но перед нами только два выбора: или быть сентименталь­ными и, не слушая голоса рассудка, соболезновать всякому, прощать все и вся, проливать слезы над убитыми и ране­ными солдатами, над потерпевшими полицейскими при вы­полнении их обязанностей, или же быть логичными, и в таком случае мириться с господствующим характером от­ношений разве только в виду неподготовленности общест­венного мнения, над выработкой которого мы и должны работать. Игнорировать или прямо отрицать принцип ответственности возможно только при поверхностном сен­тиментализме или же при такой степени нравственной дряблости, когда люди готовы свалить вину со своей голо­вы на чужую, вместо того, чтобы смело вдуматься в исти­ну, хотя бы и нежелательную. Нежелательной я называю ее потому, что она увеличивает нашу подготовительную работу социального переворота; но ведь настоящий пере­ворот и не может совершиться, пока люди останутся при нынешних отношениях.

Из всего сказанного легко видеть, что я предлагаю две вещи: во-первых, развитие сознания ответственности; а во-вторых, применение этого сознания к организации, так сказать, общественных стачек в интересах всего общества, как то было указано выше. Если окажется, что подобные стачки неосуществимы, следует искать иных способов при­менения этого сознания ответственности, верного в своей основе и могущего влиять благотворно. По моему глубо­кому убеждению — наносить какой бы то ни было вред своему ближнему по приказу капиталиста не проститель­но никому, и оправдание, что "я-де только орудие" прямо постыдно. Все это подстать мирящимся с существующим общественным строем, довольным своим положением сле­пого орудия капитализма и поработителей. Но те, кто, отрицая современный строй, в то же время совершают подобного рода противообщественные поступки, являются, допустим, бессознательно, его пособниками, которым ни­когда не разбить его.

Мне хочется, чтобы люди стали прежде всего свободны­ми умственно; потом, чтобы они отказались от работ, спо­собствующих развитию нищеты и укреплению современно­го порабощения, и тем самым вызвали бы в массах ту ши­рокую волну взаимной симпатии и солидарности, которая станет самым могущественным связующим началом в дальнейшей борьбе.

Важность экономической борьбы, по-моему, лучше це­нится теми, кто сознает себя свободным и видит в свободе окружающих лучшую гарантию для своей собственной сво­боды. Если своим отказом работать на капиталиста они не положат конца современной системе, то, во всяком случае, они постараются не работать больше во вред себе по­добным, не заботясь о том, отвечают ли последние немед­ленно взаимностью и солидарностью, а повинуясь в своем решении лишь голосу совести и чувству личного достоин­ства. Таков настоящий способ действия анархистов: "де­лай сам то, что ты хочешь, чтобы делали другие".

Люди, признающие политическое действие и власть, обыкновенно омывают руки от этого и всенародно провоз­глашают неизбежность вышеуказанного, чем они содей­ствуют дальнейшему процветанию злоупотреблений, а вместе с тем — надеются, что кто-нибудь да совершит то, чего они сами не могут или не хотят делать. Но мы, отвергнувшие эти софистические тонкости в политике, обя­заны отвергнуть их и в области социальных отношений в самом широком смысле слова, а потому мы и выдвигаем на первое место требование об ответственности каждого в исполняемой им работе.

Оговорюсь еще, что при обсуждениях этого вопроса слово "нравственность" должно быть употреблено не в том смысле, будто бы я требую от рабочих быть нравственнее. Не в этом смысле я употребил его. Я желаю рабочим быть прежде всего свободными и полными сознанием своего личного достоинства, самоуважения; а тогда уже их соб­ственное чувство подскажет им решение отказа от всякого противообщественного дела, как теперь они отказываются стать доносчиками и паршивыми хозяйскими затычками во время стачек. Легко говорить: прежде всего уничтожим капитализм и современный строй, а тогда уже рабочие приобретут эти качества. Но, спрашивается, кто будет разрушать современный строй, когда мнимый закон Марк­са, что капиталисты со временем поедят друг друга, нас больше не убаюкивает, как издавна убаюкивал социал-де­мократов?
В заключение повторяю, что у меня нет ни малейшего намерения уменьшать важность какого бы то ни было приема современной пропаганды, но мне было бы жела­тельно, чтобы предлагаемый метод пропаганды был обсуждаем, особенно при встрече анархистов с тред-юнио­нистами. Это может, в конце концов, повести к превраще­нию борьбы с тред-юнионистами из обыкновенной узко-ремесленной — в борьбу за общественное освобождение, что неминуемо вызвало бы симпатию всех свободных лю­дей, которым дорога и свобода других.

1924.

Добавить комментарий

Войти с помощью: